Глава 11

КИРИ

Его так легко задеть. Честное слово, это слишком весело.

Я говорила, что предпочитаю работать одна, и в основном так и есть, но есть в этом особое удовольствие — дразнить Меча, когда мне становится скучно. Особенно когда он такая легкая мишень.

После моей последней колкости он молчит, и, как и следовало ожидать, она снова была о его мече. Я не могу удержаться от довольной улыбки.

Директ толкает меня в спину, замыкая нашу нелепую троицу.

Вудский свет, который он сотворил, кажется странным: синее пламя, текущее по стенам, горит холодно и неестественно, но я не настолько наивна, чтобы бояться его или бояться похороненных здесь вместе с ними мертвецов.

Однако тревожно то, что у Меча хватило сил так легко сотворить подобное заклинание.

Вудский свет, если я правильно помню, создается чарами Фейри… или же он считается даром богов? Я качаю головой, потому что это не важно. Фейри давно исчезли, а если какие-то из них еще и остались, их уж точно не заботят дела Хески.

Боги — совсем другое дело.

И все же.

Это странно. Необычно.

Как и его раздражающая одержимость Чашей. Я морщу нос и пинаю кусочек синевато-зеленого мха на полу туннеля, все еще злясь на себя за то, что пила из нее.

Поступила бы я иначе, если бы знала?

Я закусываю губу, потому что вот что действительно выбило меня из колеи.

Мне даже в голову не пришло не пить.

Я даже никогда по-настоящему не жалела, что попробовала. Одно лишь воспоминание о глотке посылает по позвоночнику приятную дрожь. Конечно, я была в ярости на себя, когда поняла, что это что-то со мной сделало, но потом я пошла к Ларе Тросс, и теперь со мной Меч, и мы разберемся и найдем решение.

Все будет хорошо. Мое дыхание перехватывает. Впервые настоящее беспокойство сдавливает грудь, мешая вдохнуть.

Все ведь будет хорошо, правда?

Или я лгала самому важному человеку из всех… себе? Пальцы царапают блузку, я пытаюсь ослабить завязки на вороте — мне слишком жарко.

Что, если все будет нехорошо? Я в кургане с.… самцом неизвестного происхождения, который меня ненавидит. Что, если мое время вышло?

Что, если я умру, прямо здесь, в этом освещенном синим светом кургане, с директом и гребаным Мечом в качестве единственных спутников? Даже Грибка со мной нет.

Сожрет ли меня директ, если я рухну замертво прямо здесь?

Резкий смех отскакивает от стен освещенного вудским светом туннеля, и до меня слишком поздно доходит, что это мой.

— Спокойно, — медленно говорит Меч.

Мы оба остановили наше движение вглубь. Мои руки трясутся, и я с ужасом смотрю на них.

— Дыши, женщина.

Его руки на моих плечах. Когда его руки оказались у меня на плечах?

— Дыши, Кири. Я не дам тебе умереть здесь. Я уже говорил тебе: я не нарушаю клятв.

Я не могу. Я не могу дышать. Я мотаю головой, и директ тычется усатой мордой мне в плечо.

— Дыши, Кири. Дыши, — приказывает Меч терпеливо, да, но в его тоне слышится такая непристойная нотка приказного тона, что это раздражает меня ровно настолько, чтобы помочь сдержать нарастающую панику.

— Хорошо, — кивает он, словно это он одним лишь указанием вдыхать сумел меня успокоить.

Я смотрю на череп у него над головой. Буквально. Буквально указание. Хе.

Директ урчит так, что можно подумать, стены сейчас сотрясутся от этой силы. Я хмуро смотрю на Меча, но он уже развернулся — широченные плечи, развязная походка.

Тьфу.

— Раз уж ты так вежливо спросила, — говорит Меч, и я моргаю. Я ничего не спрашивала, ни вежливо, ни как-либо иначе. — Я оставил кое-какие… вещи здесь. Знал, что они мне понадобятся, когда я наконец покину Коттлсайд.

А. Он отвечает на мой вопрос.

— Оставил? — пытаюсь я усмехнуться, но выходит пронзительно и дрожаще. Я кашляю. — Это я тебя освободила. Ты не просто выпорхнул оттуда.

Легкое напряжение в его плечах подсказывает мне, что мой комментарий его раздражает, и я не жду, что он ответит… но он отвечает.

— Да. Ты освободила меня до того, как… я не ожидал, что меня освободят.

Мои глаза расширяются, и я оглядываюсь на директа, который замыкает шествие, словно вся эта экспедиция — самое обычное дело в мире.

Может, так оно и есть. Я понятия не имею, чем обычно занимаются директы.

Я делаю мысленную заметку расспросить о директах в следующем городе, который мы посетим.

— Я говорил тебе раньше, я заслужил искупить вину за свое преступление против… твоих сестер.

Он тянет последнее слово, словно оно отвратительно на вкус, но он не может избавиться от этого привкуса.

— Я никогда этого не понимала, — перебиваю я. — Сестры Солы. Сестринство. — Мой рот кривится набок. Я хотела, чтобы он заговорил со мной, а теперь я сама его перебиваю. Типичное дерьмо Серебряного языка. Я пожимаю одним плечом, потому что могу и сказать свою еретическую речь. Сомневаюсь, что эта сука богиня Сола вообще слушает.

Может, мы слишком глубоко в кургане, чтобы она слышала.

— Они никогда не были мне сестрами, — продолжаю я, теперь уже тараторя, внезапная нервозность берет надо мной верх. — Или братьями. Никогда не были семьей. Они заставляли меня смотреть, как… — Мое горло сжимается, но есть что-то в синем вудском свете, что заставляет меня продолжать говорить. Или, может, это просто Меч как благодарный слушатель. Или, может, я просто чувствую, что должна наконец сказать это вслух. — Они заставляли меня смотреть, понимаешь? Когда убили мою семью. Сказали мне: «Смотри, маленькая девочка. Видишь, как они теперь не могут тебе помочь. Только мы можем тебе помочь теперь, Серебряный Язык. Они были бы твоими слугами и рабами, они бы ненавидели тебя, но мы научим тебя контролю».

Я делаю глубокий вдох, пытаясь утешить себя, пытаясь заземлиться в этом моменте, потому что я не говорю об этом. Какого черта со мной? Я не нервничаю и не вываливаю это воспоминание.

Я выбита из колеи, не в себе… и мне интересно, виновато ли в этом проклятие.

— Гребаная Сола, — рокочет Меч.

— Гребанная Сола, — рокотом произносит Меч.

Его проклятие удивляет меня. Не ненависть в нем — в ней я никогда не сомневалась, — и не отвращение, которое он тоже дал ясно понять.

А жалость в этих двух словах. По отношению ко мне.

— Зачем? Зачем ты поклялась ей? Служила ей?

— Я выбрала жизнь, — отвечаю я просто, не задумываясь. — Я могла позволить им убить меня тоже. Сколько угодно раз. И это эгоистично, я знаю, но я выбрала жизнь. Я выбрала себя, и я продолжу выбирать себя. — Я сглатываю. Страх в глазах матери — зеленых, как у меня — все еще преследует меня после всех этих лет вынужденной службы Соле.

Последнее слово, которое она прошептала мне беззвучно, когда ножевое ранение в горле лишило ее голоса.

«Живи. Кири, живи».

Сестры назвали это одолжением мне. Заставили меня работать на них, чтобы я выплатила свой долг, долг за освобождение моей семьи от моей… особой магии, дарованной Солой.

Я вытираю щеку тыльной стороной ладони и не удивляюсь, обнаруживая, что она мокрая. Слезы — это слабость, говорили сестры. За слезы наказывают.

— И все же ты плачешь о них, — говорит Меч, и его лицо любопытно.

Только тогда до меня доходит: последнюю фразу я, должно быть, тоже сказала вслух.

— Твои слезы не растрачены на мертвых. Твое сострадание не растрачено на живых, — тихо произносит он.

Я хочу пошутить, вернуть ту твердую скорлупу, которая меня загадочным образом подвела, но не могу. Я слишком опустошена, словно воспоминание выскребло меня изнутри до костей.

Должно быть, это проклятие сказывается.

— Вот, — внезапно говорит он, и пропитанные кровью воспоминания исчезают обратно в прошлое, где им и место. — Мы пришли.

Мои глаза расширяются, потому что, святые Пантеон богов Хески, это та самая сокровищница, ради доступа к которой я бы поставила на кон свою жизнь.

Я двигаюсь вперед, отмечая драгоценные артефакты и реликвии, наваленные на каменные гробницы и свисающие из переполненных деревянных сундуков, истлевающие в сырой темноте. Рубины отливают пурпуром в свете вудского огня. Я приседаю на корточки возле усыпанной самоцветами подвески, на позолоченной поверхности которой выгравировано изображение какого-то давно умершего Фейри. Я хмурюсь, завороженная заостренными ушами, изящной скулой и линией челюсти.

— Мне нужна Чаша, — говорит Меч, равнодушный ко всем этим богатствам вокруг.

Должно быть, приятно.

— Чаша? — переспрашиваю я.

— Ты, — отвечает он.

Я щурюсь на него.

— Что?

— Чаша. Ты теперь чаша.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Не ударился головой?

— Ты выпила содержимое. Ты все еще носишь содержимое в себе.

— Перестань говорить загадками и скажи мне, блядь, что тебе нужно. — Я делаю вид, что зеваю, и это превращается в настоящий зевок.

Он моргает, ожидая.

Я вскидываю брови.

— Твоя кровь, — наконец отвечает он.

— Ты не можешь быть серьезен.

— Ты не серьезно.

— Серьезен, как могила. — Он стучит по одной из каменных гробниц.

У меня отвисает челюсть, и я выдавливаю смешок.

— Ты только что пошутил? Боги мои, возможно, у тебя еще есть надежда.

Он снова стучит по каменной гробнице, игнорируя меня, и я закатываю глаза. Очевидно, он бы не узнал шутку, даже если бы она схватила его за меч посреди ночи и назвала твердым.

Мощным толчком и раздражающе мужественным кряхтением каменная крышка гробницы сдвигается, и Меч стряхивает пыль с ладоней, поднимая облако в воздух перед собой.

— Твоя кровь, — повторяет он, приподняв одну темную бровь в вызове.

— Твоя кровь, — парирую я. — Почему обязательно моя? Она мне еще нужна.

Он фыркает, и это заставляет меня замереть. Возможно, он и не шутил раньше, но сейчас он точно засмеялся над моей шуткой.

Я поджимаю губы.

— Должно быть, ты очень хочешь заполучить мою кровь.

— Я не хочу ее. — Он кивает в сторону внутренней части гробницы. — А вот он захочет.

Я не могу удержаться. Я встаю и подхожу к открытому каменному саркофагу. Любопытство действительно должно было убить эту кошку, но я продолжаю жить. Мой рот кривится, когда я размышляю об этом. Жить… пока что.

— Там внутри должно быть что-то действительно стоящее, — говорю я ему. — Что-то, что можно продать.

Я поднимаюсь по двухступенчатому подиуму к тому месту, где стоит Меч, протягиваю руку, чтобы опереться о каменную конструкцию для равновесия.

Меч хватает меня за руку, быстрый как вспышка, прежде чем я успеваю среагировать, прижимая мое запястье к краю гроба.

Это должно быть невозможно для кого-либо двигаться так быстро.

— Разреши, — почти рычит он на меня.

— Взять мою кровь? — сладко спрашиваю я, встревоженная, но недостаточно, чтобы доставить ему удовольствие видеть это. Синий свет делает его черты еще менее человеческими.

— Чтобы кровь дала нам ответы. — Он смотрит мне в глаза, и страх скручивается у меня в животе. В них есть что-то… такое нечеловеческое. Непостижимое. Темное.

— Разрешаю, — говорю я на выдохе, не в силах выдержать давление его взгляда.

Вместо этого я смотрю в гроб, где что-то очень мертвое смотрит на меня снизу вверх.

И оно моргает.