Лилит была недовольна.

Лилины сгрудились вокруг израненной сестры — вылизывали, мурлыкали, утешали, но Лилит стояла поодаль, глядя в глубину леса, простиравшегося между Тупиком и Жабинском.

Она была страшно недовольна.

Из самой сердцевины кошачьего клубка появилась седая старуха, подошла к Лилит и спросила:

— Начнем войну?

— Что-то нужно делать, — вздохнула Лилит. — Позволить Думе так обращаться с одной из наших сестер и ничего не предпринять в ответ…

Еще одна сестра оторвалась от сгрудившихся в снегу кошек.

— Придется преподать ему урок.

— Да уж, придется, — согласилась Лилит.

— Глупо воевать с Думой, — возразила третья сестра. — С таким же успехом можно сплетничать с Велиалом или торговаться с Маммоном.

— Да, это непросто, — сказала Лилит, — а может, и глупо. Но врага лучше всего бить его же оружием. Действует сильнее.

— Его имя означает молчание, — заметила первая сестра. — А какое у молчания оружие?

— Речь о войне, — пояснила другая. — Оружие Думы — война.

— Вот именно. И он им превосходно владеет, — сказала Лилит.

— Если бы мы заполучили Рохл в Жабинске…

— Надо было забрать Блюму, — прошипела одна из серых сестер, — когда была возможность.

— Не исключено, что она нам еще сослужит службу, — тихо сказала Лилит.

— И как же?

Лилит помолчала. Потом повернулась к остальным кошкам и окликнула:

— Сестра!

Кошачья группка раздалась, явив лежащую на снегу заплаканную женщину в разодранном сером платье, всю в синяках и ссадинах и с переломанной ногой.

— Да? — отозвалась она.

— Как ты думаешь, зачем им понадобилась Блюма?

Раненая сестра села, морщась от боли.

— Точно не знаю. Один из них говорил о каком-то важном орудии.

Глаза у Лилит сузились.

— Орудии?

— А может, они хотят использовать Блюму так же, как мы — Рохл? Как живой сосуд? — предположила одна из сестер.

Лилит поморщилась.

— Может.

— Прости, но я думаю, что им нужен клинок, а не сосуд, — сказала раненая. — Я имею в виду мальчика, который был вместе с Блюмой.

— Что?!

— Его глаза, — задумчиво сказала раненая сестра. — У него очень зоркие глаза.

Лилит отвернулась.

Сплошные вопросы. Чересчур много вопросов.

Думе надо отомстить, это ясно. Но он чрезвычайно опасный враг.

И еще поговаривают, что в этом деле замешан Маммон.

Многовато могущественных игроков. Необдуманные действия могут обернуться бедой.

Возможно, этим нужен именно мальчик. Если так, то Лилит вполне могла бы забрать девочку. Маловероятно, что Думу или Маммона интересует в Блюме то же, что сестер.

Но с Блюмой была связана и другая возможность, невероятная, от нее дух захватывало.

Ложка.

Лилит не могла забыть про ложку.

— Пора действовать, — заговорила она, и все лилины разом подняли головы. — Отведите раненую сестру в наше убежище — для исцеления. Соберите там все силы сестринства и ждите моего возвращения.

— Хорошо, сестра, — хором ответили лилины.

— А ты куда? — спросила раненая.

— Мне нужно кое-что разузнать, — ответила Лилит. — Отправлюсь за советом к Данталиону.

*

Данталион… Блюма уже слышала это имя.

— Кто это? — спросила она.

— Повелитель слухов и хранитель тайн, — объяснил Маммон; голос у него прерывался, когда коляска подпрыгивала на снежных ухабах. — В его книгах записано все сокрытое, и если Ангела Смерти можно низвергнуть, то Данталион об этом узнает.

Данталион… Где же она слышала это имя?

— А с чего бы этому повелителю слухов делиться тем, что известно ему одному? — пропыхтел Йегуда-Лейб, с трудом толкая коляску.

— Не с чего, — согласился Маммон. — Данталион ревниво охраняет свои тайны. Но у нас с ним крепкий союз: он единственный удостоен чести знать, что хранится в моей Сокровищнице, а за это я иногда — нечасто — могу попросить у него совета. Есть, впрочем, одна закавыка: его ответы подчас нелегко истолковать.

— Понятно, — отозвался Йегуда-Лейб. — Тогда я пойду с тобой, и мы зададим вопрос вместе. Две пары ушей лучше, чем одна.

Маммон от души рассмеялся.

— Ну нет, по его правилам, спрашивать можно только наедине; тайны не рассказывают в компании.

— Хорошо, — согласился Йегуда-Лейб. — Тогда обещай, что попросишь у него разъяснений, если чего не поймешь.

— И это против правил, — сказал Маммон. — Данталиону можно задать только один вопрос. Поэтому так важно спросить правильно.

— И что же ты хочешь у него спросить?

— Может ли смертный низвергнуть Смерть?

Йегуда-Лейб задумался.

— А не лучше бы поконкретнее?

— Это как раз одна из ловушек Данталиона, — усмехнулся Маммон. — Чем конкретнее вопрос, тем меньше информации в ответе. Если я спрошу, удастся ли такому-то мальчику, сыну таких-то родителей, живущему в таком-то месте, развязать войну с Ангелом Смерти и низвергнуть его, чтобы вернуть душу умершего отца, — Данталион просто ответит «нет», а за этим «нет» могут стоять самые разные вещи: может, низвергнуть Ангела Смерти удастся, а вернуть душу отца нет, а может, на свете есть другое место с тем же названием… Короче говоря, любые лишние детали помогают Данталиону скрыть правду.

Блюма шла все медленнее и медленнее и оказалась на несколько шагов позади Йегуды-Лейба и коляски.

Данталион…

Когда на втором кладбище ей не удалось избавиться от своего имени, Лилит предложила спросить совета у Данталиона — вдруг он знает, как это сделать. Вот тогда Блюма и услышала о нем в первый раз.

Когда они доберутся до его дворца, надо будет исхитриться задать и свой вопрос.

Только вот какой?

«Смогу ли я избавиться от своего имени?»

Нет, на такой вопрос можно ответить только «да» или «нет».

«Что нужно сделать, чтобы избавиться от своего имени?»

Нет, «нужно» — коварное слово. Неизвестно, согласится ли она с тем, что предложит Данталион.

«А если бы кто-то захотел…»

Нет и нет.

Трудная задача.

Блюма сунула руку в карман. Ложка была на месте — как всегда, холодная и острая.

Это было почти утешительно.

Почти.

Идущий впереди Йегуда-Лейб остановился.

— Вот! — Маммон обернулся в коляске.

— Что это? — спросил Йегуда-Лейб.

Все трое стояли на вершине небольшого холма, снег валил гуще и гуще, и разглядеть, что перед ними, было нелегко.

Вдалеке уходила в небо высокая каменная башня, и граней у нее было больше, чем звезд.

Блюмой завладел какой-то болезненный страх — и прежде, чем Маммон заговорил, она уже знала ответ.

— Это, — сказал Маммон, — дом Смерти.

Блюме стало совсем худо. Захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть бесследно.

— Думаешь, справишься? — спросил Маммон.

— Уверен.

Маммон усмехнулся.

— Но зачем ты нас сюда привел? Ты вроде хотел сначала посоветоваться с Данталионом, — сказал Йегуда-Лейб.

— Все верно, — ответил Маммон, — мы туда и направляемся. Но в Дальнем Краю перемещаешься не так, как в мире живых, тут все подвижно. Данталион обитает глубоко под Мертвым городом. Мертвый город лежит за Висельницами, а найти Висельницы можно только убегая от Смерти.

Йегуда-Лейб покачал головой.

— Но я не хочу убегать. Я хочу проникнуть в дом Смерти.

— Знаю, знаю, — ухмыльнулся Маммон и обратил свои глазки-бусинки на Блюму.

Ему не пришлось ничего объяснять. Блюма развернулась и побежала со всех ног.

Впрочем, Маммон и Йегуда-Лейб без труда ее нагнали.

Блюма услышала за собой тарахтение коляски, но ей уже все было безразлично. Что-то тяжелое-претяжелое давило на грудь, такую тяжесть не сбросить.

Смерть.

Смерть всегда возвращается.

Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Из оцепенения ее вырвал голос Йегуды-Лейба.

— Блюма!

Она вздрогнула, обернулась, но никак не могла вспомнить, что ему надо.

Глаза ее расширились.

— Что?

Йегуда-Лейб протянул руку.

— Идем.

И они медленно побрели по снегу.

— Ты как?

У Блюмы брызнули слезы.

— Я не понимаю… Ну как можно идти туда по своей воле!

Йегуда-Лейб тяжело вздохнул.

— У меня просто нет выбора.

— Есть. Можно убежать отсюда как можно дальше.

— Можно, — согласился Йегуда-Лейб, — но одна умная девочка мне как-то сказала: сколько ни беги — от нее не убежать.

Блюма издала то ли смешок, то ли всхлип.

— И потом, мне еще столько надо узнать…

— Что именно? — спросила Блюма.

Йегуда-Лейб наморщил лоб. Как ответить на такой вопрос?

Так много всего он хотел узнать! Что отец любил есть и пить? Какие цвета ему нравились? Какие песни он пел? Хотелось поглядеть, как отец разжигает дрова в домашнем очаге, увидеть его в драке. А о скольком хотелось расспросить! Какое у отца было детство? Неужели его тоже недолюбливали другие мальчишки? Он хотел знать, где отец побывал, что повидал, в каких сражениях участвовал, почему не вернулся домой, как только появилась возможность…

А получилось только пожать плечами:

— Все.

— Но послушай, когда Темная Вестница приходит за тобой, все совсем не так, — сказала Блюма. — Знаешь, каково это?

Йегуда-Лейб вспомнил узкий закоулок в Жабинске, запах гнили и водки.

— Кажется, да.

— И не хочешь сделать все возможное, чтобы это не повторилось?

— Я именно это и делаю, — сказал Йегуда-Лейб.

— Я тоже, — тяжело вздохнула Блюма.

Йегуда-Лейб неожиданно вспомнил про холодную монетку в кармане: с одной стороны широко раскрытый глаз, а с другой — крепко зажмуренный.

— Ну я надеюсь, что кому-то из нас это удастся.

И тут воздух прорезало яростное шипенье.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Маммон приподнялся в коляске.

Казалось, поблизости тикает вразнобой несметное количество часов.

— Что это? — глаза девочки широко раскрылись.

Маммон широко ухмыльнулся во весь зубастый рот.

— Ты хорошо нас вывела. Это песня Висельниц.

Блюме сделалось не по себе.

— Слушайте меня внимательно, — сказал Маммон. — Вы не должны издавать ни звука; ни в коем случае не раскрывайте рта. Поняли?

Блюма и Йегуда-Лейб разом кивнули.

— Отлично, — сказал Маммон. — Тогда вперед.

*

Поначалу Висельницы казались небольшой рощей, где на каждом дереве висит один мертвец.

Но только поначалу.

Очень скоро деревья со свисавшими телами стали расти куда теснее, превратились в густой лес повешенных — мужчин, женщин, детей, по четверо, пятеро, шестеро на каждом суку. Но петли не были веревочными, они вырастали, как стебли, прямо из голых ветвей.

Были и пустые петли, готовые, голодные. Йегуда-Лейб не мог отделаться от мысли, что одна из них по праву предназначена ему.

Он глянул на одну из таких узловатых петель — и волосы у него встали дыбом.

Глаза повешенного были открыты. И смотрели прямо на него.

Йегуде-Лейбу захотелось развернуться и убежать, но рядом была Блюма, которая решительно и храбро шагала вперед.

Он опустил голову и толкнул коляску.

Мертвецы висели так густо, что при каждом шаге приходилось раздвигать костлявые тела. Сюда не проникали ни метель, ни даже свет звезд.

Костлявые пальцы висельников с облезшей кожей судорожно сжимались и разжимались.

Надо повернуть назад. Слишком долго это тянется.

Но у него была хотя бы холодная ручка коляски — как напоминание, что внешний мир существует, что он не всю жизнь провел в лесу висельников. У Блюмы даже такого напоминания не было.

И тут Йегуда-Лейб с ужасом понял, что Блюмы не видно.

Куда она подевалась? Нужно позвать ее, убедиться, что она здесь, рядом.

— Блюма? — прошептал он.

Висельники насторожили уши.

Маммон шикнул на него из коляски, и Йегуда-Лейб вспомнил предупреждение.

Нужно хранить молчание.

Целую вечность он толкал и толкал коляску через дебри свисающих тел, — но вот наконец впереди забрезжил просвет.

Конец леса.

Всего один висельник теперь оставался между ним и Мертвым городом, оборванец, одни кости, черная солдатская шинель изрешечена множеством пуль. В застывшей навеки улыбке поблескивает золотой зуб.

Но что-то было не так. Все глухо затихло.

Блюмы здесь нет. Где же она?

Йегуда-Лейб испуганно обернулся.

Если раньше единственным признаком жизни в этом лесу были колыхавшиеся тела повешенных, которые он задевал, то сейчас и они замерли.

Где же она? Где Блюма?

Маммон в коляске шепотом предупредил:

— Тсс…

Йегуду-Лейба охватила паника. Она сбилась с дороги? Повернула назад? Поймалась в одну из пустых веревочных петель?

— Блюма! — крикнул он. — Блюма!

В тишине ночи его крик раскатился как пушечный выстрел.

Блюма!

Блюма!

Блюма!

Йегуда-Лейб услыхал удрученный вздох Маммона.

Медленно-медленно все до единого мертвые тела развернулись в петлях. Глаза всех повешенных уставились прямо на них.

Долгая и страшная тишина.

И тут из гущи висельников вынырнула перепуганная, ничего не понимающая Блюма.

Йегуда-Лейб повернулся к Мертвому городу и бросился туда со всех ног, Блюма за ним. Они бежали не останавливаясь до первых домов на окраине. Только тут Йегуда-Лейб обернулся — и похолодел.

Последнего повешенного — того солдата с золотым зубом, в изрешеченной пулями шинели — нигде не было видно.

*

— Говорил же я тебе — ни звука, — голос Маммона был хриплым и сердитым.

— Говорил, — согласился Йегуда-Лейб.

— И что ты сделал? Заорал во весь голос!

— Заорал.

— Похоже, мне придется пересмотреть наше соглашение.

Коляска завизжала — Йегуда-Лейб резко остановился посреди заснеженной улицы. Он бросил на Маммона испепеляющий взгляд:

— Не надо мне угрожать.

— Как я могу брать в партнеры того, кто отказывается подчиняться? — возмутился Маммон.

— Это и есть партнерство, — возразил Йегуда-Лейб. — Ты сам сказал в Жабинске, что рискуешь, даже помогая нам попасть в Дальний Край, так что теперь нет смысла идти на попятный. Ты просто пытаешься меня запугать.

— Я поверить не могу, — вздохнул Маммон, — что ты способен на такую неосторожность, такую идиотскую ошибку.

— Это не ошибка.

Йегуда-Лейб и Маммон замолчали: это были первые слова Блюмы с тех пор, как они выбрались из Висельниц.

— Это не ошибка, — повторила она. — Я сбилась с дороги, повернула назад. Если бы я не услышала, как Йегуда-Лейб меня зовет…

Маммон вздохнул:

— Тебе невероятно повезло, девочка.

Блюма стиснула зубы так, что чужие, бесформенные губы побелели.

— Спасибо, — сказала она Йегуде-Лейбу.

— Нужно двигаться, — бросил Маммон. — Если кто пронюхает, что вы тут…

Йегуда-Лейб развернул коляску и покатил.

Теперь он мог рассмотреть останки Мертвого города.

Бесформенные остовы сгоревших домишек на окраине быстро сменились высокими многоквартирными домами. Двери стояли нараспашку. Ровные ряды окон зияли черными провалами — не сияющие стеклянные глаза, но рты с острыми осколками зубов. Высоко натянутые бельевые веревки провисли под тяжестью белья, которое ветер и снег давным-давно превратили в лохмотья. Мусор беспорядочно летал по улицам и комнатам. Вокруг никого не было. Ни людей, ни лошадей, ни даже крыс. Никого.

В более фешенебельной части города картина изменилась. Дома были затейливо изукрашены, но виноградные лозы и цветы, вырезанные в камне, стерлись и словно завяли, мрамор почернел от сажи. Сквозь разбитые эркеры виднелись некогда роскошные гостиные: диваны и кресла выпотрошены, слой красок на картинах стерт до основания.

Теперь приходилось идти очень осторожно, лавировать, пробираясь через заторы сломанных экипажей, двуколок и телег, запрудивших улицу.

Они добрались до запущенного парка. Нестриженая трава торчала из-под толстого слоя снега, как щетина на бледном лице покойника. На заброшенных прилавках просторного рынка были навалены груды гнилых, промерзших овощей.

Холодный ветер длинными ледяными пальцами лез Йегуде-Лейбу за воротник.

Вскоре они вышли к широкой замерзшей реке, перерезавшей Мертвый город словно шрам, и перебрались на другой берег по полуразрушенному мосту, нависшему над самой водой. Корабли бросили якорь, да так и вмерзли в лед, и их неестественно наклоненные мачты напоминали Блюме тянущиеся из-подо льда пальцы.

Они поднялись по извилистой тропе уже до середины крутого холма в самом центре города, когда Блюма обернулась — еще раз поглядеть на мачты, убедиться, что они все же деревянные и не шевелятся, — и обмерла от страха.

Кто-то несся по дороге.

— Ничего страшного, — успокоил ее Маммон. — Это всего лишь гоблин.

— Всего лишь гоблин? — прошептала Блюма.

Маммон ухмыльнулся:

— Детка, в Мертвом городе есть много чего пострашнее маленьких гоблинов.

Это прозвучало не слишком утешительно.

— Может, пойдем побыстрее? — Блюма нащупала холодную ложку в кармане юбки — просто чтобы убедиться, что та на месте.

Наверху на холме, казалось, была самая старая часть Мертвого города. Ни домов, ни лавок — лишь руины из побуревшего камня.

Йегуде-Лейбу с трудом удалось вкатить коляску по крутой осыпающейся лестнице, ведущей во внутренний двор — жуткий, безмолвный, заваленный снегом.

— Почти пришли, — Маммон показал узловатым пальцем на большущую кучу щебня в центре двора. — Нам сюда.

— Куда?

Запыхавшийся Йегуда-Лейб не мог понять: как тут двигаться дальше?

— Сюда.

Йегуда-Лейб ожидал, что внутри этой груды камней будет темно, как в могиле, но там непонятным образом оказалось светло — впервые в Мертвом городе. Теплый мерцающий свет был похож на пламя свечей, но не было ни свечей, ни фонаря, ни очага. Лишь пустой дверной проем, ведущий в никуда. И каменная стена за ним.

— Что это? — спросил Йегуда-Лейб.

— Вход, — ответил Маммон.

— Куда? Тут же ничего нет!

Йегуде-Лейбу вдруг показалось, что все эта затея была отвлекающим маневром, а то и попыткой заманить их в ловушку, взять тепленькими.

— Что случилось с твоими зоркими глазами? — хмыкнул Маммон.

Йегуда-Лейб покачал головой:

— Ничего не вижу.

— Подсказать? — предложил Маммон.

Казалось, Йегуда-Лейб сейчас его задушит.

Но здравый рассудок победил.

— Подскажи, пожалуйста, — попросила Блюма.

— С той стороны, — сказал Маммон.

Йегуда-Лейб с трудом прокатил коляску по неровному полу на другую сторону дверного проема.

И все стало ясно.

— Ну вот видишь, — сказал Маммон.

Дверь вела в большой натопленный зал, где при свете свечей склонились над толстыми фолиантами старики-мертвецы.

— Что это? — прошептала Блюма.

— Ешива Данталиона, — пояснил Маммон.

И, легко выскочив из коляски, первым вошел внутрь.