Но Вайра даже не взглянула на лакомство. Тогда младший мальчик подошел к ней.

- Ты служанка, которую мы купили? — спросил он. — Разве ты не умеешь говорить?..

Вайра не шелохнулась. Старший опять протянул ей халву.

- Ты попробуй. Я очень люблю ее, она такая вкус­ная! Ну, попробуй, не будь глупой. Ее привезли из Ко­чабамбы.

Увидев, что уговоры не действуют, мальчик бросил халву на колени Вайре и сел на пол рядом с нею. Де­вочка подпрыгнула, как дикая кошка, и вцепилась ему в лицо. Мальчик вскочил и с воплями выбежал из ком­наты. За ним, испуганно крича, последовал младший. Вайра осталась сидеть в своем углу. «Сейчас придет чола и побьет меня, как жена управляющего», — думала она. Но время шло, и никто не появлялся. Ее не нака­зали.

Когда стемнело, пришел тата священник. Он принес с собой свечу, зажег ее и поставил на столик. Присев на скамейку и усадив рядом Вайру, он заговорил. Что-что, а говорить он умел. Не одну дикарку он приручил, не одну обратил в истинную веру и наставил на пра­вильный путь. Он превосходно умел добиваться своего. А кроме того, сам всемогущий господь бог помогал ему. Он говорил долго, и девочка, казалось, благоговейно внимала его словам, проникавшим в самое сердце. Свя­щенник уже собирался кончить, когда заметил, что Вайра заснула. Ну что ж, пусть поспит.

Проснувшись, Вайра увидела, что в комнате никого нет. Свеча на столе догорала. Рядом со скамейкой на полу была приготовлена постель из овечьих шкур. Взгля­нув на окно, Вайра обнаружила, что закрыто оно не­плотно, осталась довольно широкая щель. Может быть, через нее удастся пролезть! Недолго думая, она взобра­лась на окно и просунула голову в отверстие. Решетка! Но за ней улица. Долго боролась Вайра с толстыми прутьями, которые яростно сопротивлялись, словно их сжимала невидимая могучая рука. Девочка отчаянным усилием протиснула свое тело между прутьями и мед­ленно заскользила, сжатая с обеих сторон. Руки, плечи, грудь невыносимо болели, но боль лишь увеличивала решимость Вайры вырваться на волю. Когда ей удалось наконец выскользнуть на улицу и ноги коснулись камней мостовой, а ласковая ночь, приветливо сверкавшая тысячами звезд, нежно окутала ее прохладой, беглянку охватило радостное чувство. Вокруг царило спокойствие, и сердце Вайры гулко забилось. Она побежала. Сзади во дворе дома, который она покинула, пропел пе­тух. Где-то залаяла собака. Какое счастье возвращаться домой! Как хорошо снова очутиться на свободе! Вайра взволнованно думала о встрече с матерью. То там, то здесь раздавалось пение петухов. Постепенно звезды на­чали бледнеть. Среди ветвей мимоз и фисташковых де­ревьев послышались робкие трели птиц. Легкий пред­утренний ветерок прошелся по верхушкам маисовых стеб­лей. Когда Вайра подбежала к родной хижине, уже све­тало.

Сабаста только что оделась и, стоя на коленях, мо­лилась. Ребятишки еще спали. Увидев дочь, Сабаста опешила. Ночью она думала о дочери, и, когда закры­вала глаза, Вайра стояла перед ней. И вот Вайра верну­лась... Нет, нет, не может быть!..

— Мама, я убежала, — весело закричала Вайра и, забравшись на кирпичную лежанку, где спали детишки, бросилась в объятия матери. Девчонка сошла с ума! Сабаста была вне себя, злость душила ее, она схватила Вайру за косы и как следует оттрепала.

- Вон! Сейчас же вон отсюда!.. Возвращайся обратно, я не хочу видеть тебя! — надрывалась мать, так толкнув Вайру, что та упала с лежанки.

Как жалкая собачонка, которая жмется к ногам хо­зяина, когда тот бьет ее, прижалась Вайра к порогу, всем своим видом умоляя не прогонять ее. Но мать вы­тащила девочку во двор и, подняв хворостину, закри­чала:

- Уходи!..

Вайра не двигалась. Тогда мать стала беспощадно хлестать ее; девочка пронзительно закричала. Ребятишки выбежали в одних рубашонках и столпились у двери, в испуге глядя на сестру.

- Уходи! — повторила мать, указывая хворостиной на дорогу. Вайра не пошевельнулась, ее упорство окон­чательно вывело из себя Сабасту, и она закричала в ис­ступлении: — Я убью тебя!..

- Убей! Убей, но не прогоняй... — едва слышно всхлипнула Вайра, обхватив ноги матери. Случилось то, чего Вайра никак не ожидала: сердце матери дрогнуло, хворостина выпала из ее рук. Девочка решила, что беда миновала: она останется дома.

Сабаста разводила огонь, тягостные мысли овладели ею. Никогда она не думала, что дочь будет так упря­миться, никогда ей не приходило в голову, что Вайра так привязана к родной хижине и к ней. Глупышка! Она ничего не хочет понимать. Забыла, что отца нет. Теперь Сабаста сама должна прокормить малышей и оплатить поденщиков, работающих на хозяина. Вайра могла бы ей помочь. Новая отсрочка дона Энкарно, согласован­ная с коррехидором, кончается через год; вся скотина уже продана, а денег, чтобы расплатиться с долгами, не хватило. Правда, ей удалось еще немного подзанять, так что можно продержаться, пока высохнут дороги. А Вайра ничего не понимает, она все погубит. «О мать Суруми³¹[31], что будет с нами, если девочка не вернется к дону Энкарно? Спаси меня, мать Суруми!..»

Уповая на помощь богов, Сабаста решила уговорить непослушную дочь и позвала ее. Сабаста не жалела слов. Она вспомнила прежний достаток, в котором жила семья до смерти Ланчи, рассказала о долгах, в которые пришлось влезть, чтобы достойно почтить его память. Пожаловалась на плохой урожай и на другие неудачи, помешавшие ей вовремя рассчитаться с долгами, состав­лявшими вместе с процентами и штрафами огромную сумму. Она прослезилась, когда говорила о том, как жестокие люди угнали со двора весь скот. Не забыла ни одной подробности печальной истории, когда она не смогла уплатить в срок дону Энкарно и ее отвели к кор­рехидору, а там долго издевались и били и потом поса­дили в подвал, где держали четыре дня без еды. Затем дон Энкарно разрешил отпустить ее, но с условием, что сначала она подпишет бумагу и только тогда ей дадут денег. А когда она сказала, что и слышать не хочет ни о каких бумагах, ее отвели обратно в подвал и продер­жали там еще сутки, и все это время она думала, думала, и от этих дум голова у нее разболелась. Что делать, что делать?.. Закрома пустые, в период дождей торговать нельзя, а управляющий наседал на нее все решительнее. И Вайра, после того как ее прогнали от управляющего, ничем не помогала...

- Ты уже большая, дочка, — закончила Сабаста, вытирая слезы. — Пора тебе понять, как тяжело мне приходится.

И Вайра поняла. Слова матери открыли ей глаза на многое из того, чего она раньше не понимала, хотя и видела ежедневно, как трудно ей живется. «Да, я уже большая, я должна помогать матери», — подумала она и пробормотала:

- Я вернусь туда. Только я не хочу, чтобы меня за­пирали...

- Нет, они не будут запирать тебя, девочка. Я сама попрошу их, если ты обещаешь не убегать больше.

- Только я боюсь возвращаться одна. Они побьют меня.

- Я сама отведу тебя, дочка.

Когда Сабаста с Вайрой подходили к дому Энкарно, мальчики, которые навещали ее вчера, играли на по­роге.

- Кошка!.. Кошка идет!.. — испуганно крикнул млад­ший, заметив Вайру, и юркнул в дверь.

- Кошка!..— закричал старший и убежал за братом.

Дон Энкарно, собравшийся на поиски беглянки, уже облачился в пончо, когда увидел, что во двор входит Вайра вместе с матерью. Дон Энкарно был поражен: пролезла через решетку, удрала и вдруг, на тебе, сама пришла. Но он не успел и рта раскрыть, как появилась его жена, настроенная весьма воинственно.

- Что это такое? Удрала! Да еще в первую ночь! — завопила она, подходя к Вайре с явным намерением вцепиться ей в волосы, но под суровым взглядом мужа отступила, ограничившись руганью.

-Что ты думаешь, сопливая девчонка?! Ты пони­маешь, сколько ты нам стоила?..

Этим и обошлось. Сабаста сказала, что девочка сама захотела вернуться и больше не убежит. Но хозяйке этого было мало, она потребовала, чтобы Вайра подтвер­дила слова матери.

- Больше не убегу, — серьезно проговорила девочка, не поднимая глаз от пола. — Только не запирайте меня в темной комнате.

- Татай ячан, не бойся... Мы больше не станем запи­рать тебя... — пообещал дон Энкарно. — Мы будем лю­бить тебя, как дочь.

- Чего тебе еще нужно? — вмешалась чола. — Ты у нас многому научишься. Выучишься прислуживать. Сейчас ты неотесанная индианка, а мы из тебя сделаем образованную. Потом сама будешь нас благодарить, сама скажешь: «Они сделали из меня человека».

И действительно, первое время хозяева обращались с ней хорошо, лучше не надо. Не били. Не заставляли много работать, есть давали вдоволь, разрешали спать сколько угодно, подарили платье и даже башмаки. Де­вочка понемногу привыкла. Мальчики перестали бояться ее, между детьми завязалась дружба.

Но по мере того, как птичка обживалась в клетке, от­ношение хозяев заметно менялось. Есть Вайре давали все меньше и меньше. Иногда будили до восхода солнца и приказывали подметать двор. Если она недостаточно быстро выполняла то или иное приказание, на нее покрикивали. Теперь она спала уже не в комнате, а на кухне, вместе с кроликами. Два раза в неделю по вечерам тата священник рассказывал ей жития святых, учил молиться и читать.

Донья Элота старалась научить служанку разговари­вать с хозяевами подобающим образом. Священника Вайра обязана была называть «падресито³²» [32], хотя люди его называли «тата священник». Дона Энкарно она звала «папасу³³»[33], донью Элоту «мамита³⁴»[34], а мальчиков только «ниньо³⁵ [35] Фансито» и «ниньо Хуанорсито». При­ходивших в дом гостей Вайра величала «сеньор» или «сеньора». Донья Элота считала, что маленькая дикарка должна чувствовать разницу между господами и простыми людьми.

Только поздно вечером, когда Вайра ложилась, она могла наконец всласть помечтать: вспомнить мать, род­ной дом, братишек и сестренок, высокие гетры — все, что безвозвратно ушло, превратилось в воспоминание, порой ранящее сердце, порой похожее на чудесную сказку, кото­рую рассказывали ей когда-то лунной ночью ребятишки, сидя у порога хижины. Каким далеким казалось ей про­шлое! Качается под ветром зеленый маис, пережевывают жвачку волы, отец работает в поле, безутешно плачет мать. Да, все прошло. Теперь она рабыня. Хотя она и на­зывается служанкой, но она рабыня, потому что дон Эн­карно купил ее. Она знала, что в селении презирали тех, кто отдавал детей в услужение к кхапахкуна или прода­вал их. Тот, кто нанимался слугой, навсегда терял ува­жение односельчан. Она хорошо помнила: когда дочь вдовы Сисы вернулась от хозяев, никто не хотел водиться с ней. Во время гулянья на празднике всех святых ни один молодой парень не подошел к бывшей служанке. Вайра понимала, что и ее ждет такая же участь.

Время шло, а работы у Вайры становилось все больше.

- Просыпайся, солнце сейчас взойдет, — будила ее каждое утро донья Элота. Вайра вскакивала, хватала веник и шла подметать двор. Потом убирала кухню и комнаты, потом загон для скота. Так всю первую поло­вину утра она не выпускала из рук метлы, казалось, му­сору конца не будет, особенно, если накануне привозили дрова или в чичерии было много народу. Донья Элота была чичерой³⁶ [36], и ничто на свете не могло заставить ее отказаться от этого занятия, даже постоянные просьбы сына, заклинавшего ее именем божьим и всеми святыми. Иногда дело доходило до ссоры.

-Пойми, мама, ты подрываешь мой авторитет! — восклицал священник, выведенный из себя.

- Я? Твоя мать? А кто тебя сделал священником, кто день и ночь варил чичу и убирал блевотину пьяниц? А теперь ты хочешь, чтобы я перестала гнать чичу?.. Может быть, в церкви не хватает святой воды, чтобы смыть грязь, в которой я извалялась? Или ты не знаешь таких молитв, чтобы мне простились грехи?..

Красноречие матери убеждало сына, и он смиренно лепетал в ответ:

- За ранней мессой я буду молить бога, чтобы он вразумил тебя...

Подобные стычки происходили всегда на языке кечуа, донья Элота почти не говорила по-испански. Зато чичу она гнала отлично. Правда, чича, изготовленная в се­лении, славилась по всей долине, но лучшей из лучших всегда считалась чича доньи Элоты. Тот день, когда над крышей ее дома появлялся акхаллантху³⁷[37], был праздни­ком для всей округи. При каждом удобном случае донья Элота с законной гордостью хвасталась, будто еще не бывало такого, чтобы она не могла приготовить за сутки семисот литров. Если самым взыскательным любителям этого напитка вдруг хотелось попробовать превосходнейшей чичи, и они спрашивали у друзей, у слуг или даже у детей, где бы ее достать, ответ был один: «у матери священника» или «у жены коммерсанта», что было одно и то же. Впрочем, отвечали и короче: просто «у коммерсанта» или же «у священника». Между тем приготовление чичи интересовало не только пьяниц. По правде говоря, вся округа принимала участие в этом деле. Урожай маиса почти целиком скупался мельни­ками, которые мололи его и продавали муку индианкам. Индианки изготовляли мукху и продавали ее знакомым чичерам. Находились и такие предприимчивые люди, которые скупали чичу оптом и везли на рынки в Коча­бамбу или в Ла-Пас. Таким образом, местная чича не только поила, но и кормила всю долину. Да оно и понятно: по мнению знатоков, местная чича — ни с чем несравнимый напиток. Если приходилось выбирать между вином, пивом и чичей, их выбор непременно падал на чичу. Чича была неиссякаемой темой для раз­говоров; какая бы интересная беседа ни велась, какой бы увлекательный спор ни разгорался, стоило упомянуть о чиче, и все тотчас же начинали с пылом превозносить ее достоинства. Для их описания существовал целый ряд эпитетов, свидетельствовавших, сколь велико было восхищение чичей. Ее называли и «божественным некта­ром», и «влагой небесной», и «элексиром науки», а когда был изобретен пенициллин, стали называть «пеницил­лином». Вообще о чиче трудно говорить равнодушно. Может быть, поэтому излишне объяснять, почему наш рас­сказ прервался. Едва мы произнесли это слово, как не­ведомая сила увлекла нас в сторону.