Молоденькие девушки, те, что не смогли устроиться, блуждали по грязным окраинам, спали под открытым небом, рано или поздно они начинали торговать собой. Некоторые из них попали в тайные притоны, посещае­мые солдатами и ворами, другие, менее удачливые, от­давались первому встречному за стертый реал. Матери с грудными детьми, старухи, исхудавшие и отчаявшиеся, бродили по центру или стояли ка паперти, прося мило­стыню.

Наконец следствие кончилось, и в тюрьме появился молодой адвокат. Он собрал всех стариков и объявил, что будет защищать индейцев на суде. Старики опешили, они не хотели верить своим ушам. Неужели кто-то будет их защищать? Ведь Митмаяна говорила, да они и сами знали, что адвокаты защищают только кхапахкуна. Зна­чит, они все же смогут доказать свою правоту и убе­дить суд, что они лишь рассчитались с бандитом за его злодейства и преступления.

Адвокат был еще совсем юноша, с едва пробивавши­мися усиками, очень вежливый и внимательный, совсем не из тех грубиянов, с которыми приходилось сталки­ваться Митмаяне. Его голос, вкрадчивый и мелодичный, проникал прямо в сердце. Словом, адвокат мог внушить доверие даже самым замкнутым людям. С неподдель­ным интересом выслушал он то, что рассказывали ин­дейцы; взволнованно перебивая друг друга, они вспоми­нали подвиги покойного хозяина. Последние слова защитника вселили в них бодрость. Нет оснований отчаи­ваться. Безусловно, налицо крупное преступление, но имеется масса смягчающих вину обстоятельств. Если дальше все пойдет как следует, надо полагать, наказание не будет особенно тяжелым, они отделаются двумя-тремя годами заключения. Индейцы воспрянули духом. Робкий луч надежды осветил сумрак, который их окуты­вал, казалось, он указывал трудный, но верный путь к свободе. Пусть они проведут в тюрьме два, три, даже четыре года, время пролетит быстро, зато потом они вер­нутся в родные края. В тюрьме еще ни разу не видели индейцев такими разговорчивыми и возбужденными.

Вскоре число арестованных пополнилось: привели Лимику. Бедняжка забилась в угол двора и плакала, сотрясаясь от горьких, отчаянных рыданий, от нее и слова не удалось добиться. Наконец ее кое-как успо­коили, и Лимика рассказала, что творится в асьенде. Ничего утешительного индейцы не услышали. Тата Илаку и другие пеоны стали сторожевыми псами помещика. Хозяева не только возвратили им хижины, скот и все имущество, но еще и подарили кое-что. А те совсем совесть забыли, превратились в палачей, истязают, своих же односельчан. Люди живут впроголодь, ра­ботают до изнеможения, а побоев и издевательств хоть отбавляй, даже больше прежнего. Теперь выгоняют на поля не только мужчин, но и женщин и детей.

Защитник приходил к заключенным каждую неделю. Он выяснял малейшие подробности случившегося, составлял списки свидетелей и сообщал, как идет процесс. Пока дела обстоят неплохо. Несмотря на придирки; и ухищрения прокурора, защита сумеет отстоять правоту своих подопечных. А сейчас нужно запастись терпением и немного обождать — откровенно говоря, шансы на успех не так уж незначительны.

По воскресеньям в тюремной церкви служили мессу. Прежде индейцы не особенно часто посещали церковь, зато теперь они бывали там каждое воскресенье. Они сосредоточенно и страстно молились тем святым, кото­рых знали, рассказывали им о своих несчастьях, рассказывали за что сожгли живьем ньу Исику, и просили вступиться за них на суде. В будни они умоляли смотри­телей, чтобы те разрешили им хоть минутку побыть в церкви, зажечь свечу перед великим страдальцем, ко­торый в муках умирал на самом видном месте алтаря, покрытый ранами, истекающий кровью. Индейцы полюбили его больше всех святых. Раньше они о нем не знали, теперь его судьба напоминала им их собственную. Они даже склонны были думать, что он мучился только для того, чтобы стать символом их жизненного пути. Если бы это не было святотатством, полагали они, каж­дого из индейцев можно было бы причислить к лику святых.

Вскоре им сообщили, что начались заседания суда. Пеоны испугались, словно проспали самое главное. Но потом успокоились, вспомнив о вежливом защитнике, и прежде всего о своих покровителях — всемогущем боге и святых. Они сожгли перед ними столько свечей, вознесли им столько молитв, что святые непременно смягчат не­умолимых судей и склонят их на сторону бедных индей­цев.

Обвиняемых было так много, что на заседании суда вызывали только хилякатов и Митмаяну. Все места в зале были заняты. Лишь с помощью полиции удалось расчистить проход для подсудимых. Там и здесь видне­лись группы возбужденно беседовавших сеньоров, они напоминали скот, беспокойно толпящийся в загоне. Среди присутствующих выделялся важной осанкой одетый в траур владелец и повелитель асьенды сеньор Кантито.

Подсудимых усадили за перегородкой, они выглядели беспомощными и затравленными, казалось, до сих пор они не могли оправиться от потрясения. Не зная испан­ского языка, индейцы тупо смотрели на людей, без умолку говоривших какие-то мудреные слова. Даже Митмаяна, хорошо владевшая испанским, ничего не по­нимала в этом нагромождении громких фраз и юри­дических терминов. Она перевела глаза на молодого защитника, который, наклонив голову, как прилеж­ный ученик, внимательно вслушивался в монотон­ную трескотню. Вдруг она уловила свое имя, ей стало страшно; чтобы беда миновала ее, Вайра принялась мо­литься, беззвучно шевеля губами. Она обращалась к справедливому, всепонимающему Христу. Он сочув­ственно смотрел на нее, словно хотел сказать, что стра­дают они не напрасно, — зло, которое выпало на их долю, будет побеждено, и каждого пленника ожидает спасение. Они не должны принимать близко к сердцу слова этих людей. Колокольчик председателя заставил ее вздрогнуть и оторваться от тревожных мыслей. Заседание окон­чилось. Зал, стоя, аплодировал адвокату доктора Кантито, а сам сеньор Кантито дружески обнимал его под одобрительные возгласы восторженной публики. Правда, неожиданно раздался пронзительный свист, но туг же смолк.

На последующих заседаниях подсудимые уже не вы­глядели такими запуганными. Митмаяна понемногу на­чала разбираться в том, что говорилось. Утешительного мало. Все выступавшие обрушились на индейцев, утвер­ждая, что они — отсталая, низшая раса. Индейцы рож­дены для того, чтобы обрабатывать землю, и не должны стремиться убежать от своей судьбы. Некогда они рабо­тали на Инков, потом на испанцев, ныне они обязаны тру­диться для тех, кто за деньги приобретает землю, на ко­торой они живут. Индеец неотделим от земли, а поэтому находится в полном распоряжении ее хозяина и должен повиноваться ему... Молодой защитник сидел подавленный, лицо его помрачнело, он нервно покусывал губы и молчал. Адвокаты обвинения со снисходительными улыбками поглядывали, на него. А во взгляде сеньора Кан­тито читалось явное торжество. «Что с нами будет?» думала Митмаяна, снова обращаясь к Иисусу, который печально созерцал огромный зал суда. Услышали ее и другие святые, и Вайра почувствовала, что она не одинока, они ей помогут.

Свободные от заседаний дни индейцы проводили в храме. Они часами стояли на коленях, клали бесчисленные поклоны, и добрые, светящиеся отеческой лю­бовью глаза святых обращали на них свой сострадатель­ный взгляд. Чтобы заслужить расположение святых, индейцы на коленях ползли от двери до алтаря, моля о милосердии, они верили, что в последний день суда святые произнесут справедливый приговор устами судьи.

В одно из последних заседаний слово взял пожилой адвокат, судя по всему, важная птица. До сих пор он ничем не выделялся среди других, разве только тем, что всегда сидел по правую сторону от сеньора Кантито. Он напоминал старого сонливого медведя, которому и пошевелиться-то лень, а не то что охотиться за добычей. Сей­час, когда адвокат заговорил, лицо его показалось Вайре знакомым. Где-то она его видела и даже как будто довольно часто. Вспомнила! У врача, у своего давниш­него хозяина. Он приходил к ним по вечерам и заводил бесконечные споры о политике. Хозяин всегда защищал бедных, а адвокат богатых.

Пораженная Митмаяна смотрела на адвоката. Глаза его метали молнии, голос угрожающе гремел. Он гово­рил о ней, Вайра почувствовала, как волосы на ее го­лове зашевелились. Адвокат утверждал, что за всю свою жизнь не встречал преступницы страшнее ее. Она была зачинщицей варварского убийства и своими руками сожгла хозяина. Она призывала к грабежу и разруше­нию асьенды.

Тут защитник индейцев не выдержал. Он вскочил с гневным криком:

- Ложь! Обвиняемые не прикасались к имуществу асьенды!

- Прерывать запрещено, — зазвонив в колокольчик, строго остановил его судья.

— Это не ложь, — победоносно посмотрев на юношу, продолжал адвокат, — я основываюсь на материалах следствия и протоколах осмотра, произведенного со­гласно закону. Преступница, по имени Митмаяна, не огра­ничилась этими злодеяниями, она подстрекала к бунту мирных индейцев окрестных селений. Прежде чем мой юный противник еще раз прервет меня, я поспешу со­слаться на многочисленные показания свидетелей, при­сутствовавших на месте преступления.

Адвокат еще долго говорил. Сеньор Кантито вместе с родственниками пострадавших всячески выражал са­мое горячее одобрение. Заканчивая, он откашлялся и, повысив голос, провозгласил:

- Считая, что участие подсудимых в преступлении бесспорно и неопровержимо доказано, а также, что уста­новлено, кто именно совершил убийство, я требую при­мерного наказания для мятежников. Подсудимые совер­шили следующие преступления: подняли бунт, грабили и разоряли чужую собственность и, наконец, убили своего хозяина. За участие в мятеже и за убийство эта шайка, согласно уголовному кодексу, должна подвергнуться смертной казни. Я требую смерти, сеньоры судьи, для Митмаяны и для всех хилякатов.

Наградой за блистательную речь адвоката были не только аплодисменты, в зале раздался одинокий пронзи­тельный свист. Сердца обвиняемых тревожно сжались, словно чья-то холодная рука сдавила их.

На следующий день, открывая заседание, судья су­рово и торжественно объявил:

- Слово имеет адвокат противной стороны.

Молодой адвокат побледнел, взволнованно откаш­лялся и дрожащей рукой провел по волосам.

- Сеньор судья! — начал он. — Сеньоры адвокаты, несчастные граждане! — адвокат повернулся к индейцам.

Судья недовольно нахмурился. Где это видано, чтобы индейцев называли гражданами? Что он говорит? Адво­каты обвинения, уверенные в своем превосходстве, иро­нически улыбались. Юный защитник, однако, поборол свое волнение и, указывая пальцем на изысканное об­щество за судейским столом, спокойно заговорил.

- Перед нами горы бумаги и семь объемистых то­мов, содержащих 3856 страниц, из которых 219 прихо­дятся на долю следственных материалов, 184 — на долю показаний свидетелей, из них 176 — свидетелей обвине­ния и только 8 — свидетелей защиты. Цифра весьма красноречивая. К этому надо добавить 23 исчерпываю­щих доклада и 8 протоколов осмотра...

- Мы не на лекции по статистике! — возмущенно воскликнул доктор Кантито.

Судья позвонил в колокольчик.

- ...и 8 протоколов осмотра, — продолжал адвокат, — а также справки и сообщения по делу. Но все эти бу­маги в наших руках напоминают слабый луч в непрони­цаемой тьме ночи. Этот луч бросает свет лишь на мятеж­ную толпу индейцев, швыряющих в громадный костер богатого и великодушного помещика...

- Но это действительно было так! — опять прервал его доктор Кантито. Колокольчик судьи вновь зазвонил.

- Поэтому факты встают перед нами в весьма одно­стороннем и неполном освещении. Мы лишены возможно­сти узнать, что же предшествовало этой сцене. Нетрудно понять, что ведение процесса полностью отвечает интере­сам обвинения, обвиняемые устранены от разбора дела и брошены в тюрьму со связанными руками...

- Ложь! — не очень уверенно пробормотал какой-то адвокат.

- Ложь это или правда, мы выясним на последую­щих заседаниях. Сейчас мы ограничимся некоторыми замечаниями общего порядка. Вспомним, например, далёкое прошлое индейцев на территории нашей страны. Еще до Колумба...

- Мы не на лекции по истории! — снова раздался голос доктора Кантито.

Но молодой адвокат продолжал говорить, он коротко остановился на общественном устройстве государства Инков, которые, в противоположность грекам и римля­нам, не знали рабства и не порабощали других народов, подобно государствам средневековья. Инки умели ува­жать человека, их государство не знало голода, безрабо­тицы, проституции. Подданными царя были землевла­дельцы, и урожай они собирали для себя, а не для ино­земного тирана. Все члены общества имели право, на свободный и достойный труд.

- Вранье! — прорычал разозленный доктор Кантито.

- Инка был тираном, — выступил один из адвока­тов, — его подданные жили в нищете и страхе! И во­обще, не хватит ли истории?

Недовольный ропот пробежал по рядам публики. Судья опять взялся за колокольчик.

Больше молодому защитнику не удалось произнести ни одной фразы без того, чтобы его не прервали. По­скольку волнение среди присутствующих на суде все воз­растало и гул голосов становился все более угрожаю­щим, судья решил закрыть заседание.

Оба последующих заседания были очень непродолжи­тельными и походили на предыдущее. Однако постоян­ные протесты защиты обвинения и наглые выкрики, ка­залось, только придавали сил адвокату индейцев. Он всё же сумел высказать свою основную мысль: в тот день, когда был убит Инка Атауальпа, для индейцев началось рабство, которое длится до сих пор.

Слухи о прениях в суде тотчас же распространились по городу и произвели небывалую сенсацию. Речь от­важного адвоката привлекла новые толпы публики. И здание суда было набито до отказа. Наконец появился судья, потом прокурор и обвиняемые, за ними адвокаты обвинения, но защитник обвиняемых не пришел. Пу­блика начинала проявлять нетерпение. Доктор Кантито с беспокойством оглядывался, прокурор, сложив руки на объемистом животе, похрустывал пальцами. Истекало время, положенное на ожидание, но защитник не шел.

Тогда судья, высказав глубокое сожаление, был вынужден объявить разбор дела законченным. Его слова заглушил единодушный свист, который удалось прервать только с помощью полиции. Когда народ расходился, пронесся слух, что молодой адвокат выслан в админи­стративном порядке как коммунист.