- Я всегда завидовала взрослым, падресито, ведь они исповедуются. Теперь и я смогу очистить душу. Я тоже приму причастие, должно быть, это очень приятно...

Священник, тронутый ее благочестием, произнес це­лую проповедь. Пока он бродил по нескончаемым лаби­ринтам красноречия, Вайра, казалось, слушала его, как зачарованная, и он, вдохновленный ее вниманием, не мог остановиться.

Подготовка к первому причастию велась долго и тща­тельно. Все необходимое для того, чтобы достойно по­дойти к таинству исповеди, падресито излагал в длинней­ших наставлениях, сдобренных глубокими иносказаниями и образными примерами. Каждый вечер Вайра плавала по волнам красноречия таты священника, подобно гони­мому ветром листику. Пока он говорил, единственным желанием Вайры было очистить свою душу от скверны. Она уже собиралась покаяться в совершенных ею кра­жах. Но по ночам, сидя под замком в чулане, девочка рассуждала по-иному. Если хозяева узнают от таты священника, что воровала она, они поймут, что прежние пытки были недостаточно суровы. Как же избежать новых мук? Выход один — не исповедоваться. Бежать до исповеди, бежать во что бы то ни стало. А как? Днем не убе­жишь, а на ночь ее запирают. Значит, надо вести себя так, чтобы перестали запирать. И в последние дни перед при­частием Вайра превратилась в послушную, примерную девочку. Открывая по утрам дверь чулана, донья Элота находила служанку уже одетой; стоя на коленях со сло­женными на груди руками, она творила молитву. Любую работу по дому она выполняла с таким усердием, что хо­зяйка не переставала удивляться. Приказания и замеча­ния она выслушивала молча, смиренно склонив голову. Хозяева были поражены. Что там ни говорите, но даже подготовка к святому, таинству облагораживает и просве­щает душу. Падресито гордился, когда до него доноси­лись восторженные речи родителей, восхищавшихся ре­зультатами проповедей:

- Татай ячан, другого такого священника поискать надо!

- Да что говорить — избранник божий!

Накануне исповеди Вайра совсем пала духом. Ее так бдительно охраняли, что не оставалось ни малейшей на­дежды на побег. В отчаянии она начала молиться, истово кланяясь, обещала святым свечи, обедни, палом­ничество.

- Мама Кармен, тата Токой, мама Белла, мама Суруми, смилуйтесь надо мной! Дайте мне убежать этой ночью! Затмите очи, свяжите руки, запутайте мысли моей хозяйки, чтобы она забыла сегодня запереть меня... Мама Белла, мама Суруми, тата Токой, мама Кармен, избавьте меня от исповеди, спасите меня от бича и огня!.. Во имя святых ран Христа не оставьте меня грешную!..

Очевидно, святые вняли мольбе Вайры. Прослушав последние наставления таты священника, она, как всегда, пошла в чулан и прилегла на постель. Однако донья Элота не появлялась. Вайра ждала, горя от нетерпения. Сердце ее громко стучало. Время шло, но в доме все было тихо. Спасибо вам, мама Кармен и тата-Токой, мама Суруми и мама Белла!.. Вайра, не дыша, выскольз­нула в коридор. Скорей, скорей. Вот и стена. Легкий шо­рох — и Вайра уже на другой стороне. К донье Альтаграсии идти было опасно, и Вайра пустилась по другой дороге. Денег она не взяла, но это не важно. Все равно тогда они мигом очутились в кармане субпрефекта. Те­перь она знает, что делать, как-нибудь не пропадет...

Над горами на востоке показался месяц. Он, как па­стух, присел на вершину, и Вайра остановилась и долго на него смотрела. Да, он похож на пастуха, а звезды — на отару овец. Бывало, Вайра вот так же сидела на горе, а овцы паслись вокруг нее. Тогда она не была такой серьезной и задумчивой, тогда она пела и смеялась, и все вокруг нее веселились, тогда она была маленькой и счастливой. А теперь она выросла... Вайра тихо, не сводя глаз с луны, присела у придорожной канавы. Уже давно в ее сердце не вспыхивала с такой силой тоска по про­шлому, по безвозвратно минувшему детству, давно не пронизывала ее душу такая нежная и теплая грусть.

Месяц между тем поднимался так стремительно, будто за ним кто-то гнался. Пугливые звезды исчезали в его свете, казалось, разбегались по небу, словно овцы, кото­рые кидались врассыпную, когда Вайра входила в гущу отары.

«Ну, пожалуй, пора идти», — подумала она и встала.

Вскоре она подошла к незнакомому селению, по обеим сторонам дороги темнели хижины. Где-то близко за­лаяла собака. Ей отозвалась другая, и вот по всему се­лению раздался сердитый лай. Ночью встреча с собаками не сулила ничего хорошего, а здесь их было полно. Чтобы они успокоились, Вайра опять присела у края до­роги, свесив ноги в канаву. Но собаки будто чуяли, что она испугалась, и не переставали лаять. Ей пришлось долго ждать, пока они замолчали, потом Вайра двину­лась в путь. Первые две хижины девочка миновала бла­гополучно, но приближаясь к третьей, заметила большую собаку, лежавшую на середине дороги. Вайра благора­зумно решила обойти ее и, углубившись в маисовое поле, сделала довольно большой крюк. Вскоре она опять очу­тилась на дороге и уже достигла окраины селе­ния, когда из-под ворот последней хижины со свирепым рычанием выскочила здоровенная овчарка и бросилась на нее. Вайра едва успела кинуть ей шаль. В то же мгно­вение она увидела, что сзади на нее несется еще одна со­бака. В отчаянии Вайра подбежала к большой иве, росшей по другую сторону канавы, и ловко взобралась на дерево, однако она не чувствовала себя в полной безопасности, так как внизу лязгали зубы собак. Усев­шись среди ветвей, Вайра смотрела на своих пресле­дователей, которые, хрипло урча, носились у самого де­рева, задирая головы и отбрасывая землю задними но­гами.

Дверь крайней хижины открылась. На дорогу вышел индеец с тяжелой дубинкой в руке. Он свистнул собакам, огляделся по сторонам, но ничего подозрительного не заметил и ушел в хижину. Проводив его, собаки опять вернулись к иве. Вайра перетрусила и растерялась, ее мысли, как ночные бабочки, разлетались в разные сто­роны. Месяц поднялся еще выше, стало совсем светло. Собаки, как на привязи, кружили вокруг дерева. Надо было что-то предпринимать, иначе рассвет застанет ее на иве. Вайра принялась искать ветку потолще, чтобы вооружиться против собак. Она трогала ветки одну за другой, но напрасно; все они гнулись, и обломать их было невозможно. Наконец она нащупала сухую и потя­нула ее, но потеряла равновесие и с веткой в руках свалилась с дерева. Собаки испуганно отскочили, но сей­час же с громким лаем опять бросились на Вайру. Только палка, которой она размахивала, удерживала их на не­котором расстоянии. Медленно пятясь, девочка защища­лась, иногда переходя в наступление, пока противник, достигнув границ своего селения, не повернул назад. Од­нако Вайра не могла идти быстро: падая с дерева, она ушибла ногу.

Впрочем, до следующего селения было недалеко. На сером фоне горы Вайра хорошо различала черные пятна огородов около хижин. В это время Вайра услышала топот лошади, галопом скакавшей навстречу. Она не испугалась: если бы это была погоня, топот раздался бы сзади, кроме того, у хозяев не было лошади. Все же на всякий случай Вайра решила спрятаться. Но по обе стороны дороги шли недавно вспаханные поля, и укрыться можно было только в придорожной канаве. Вайра спрыгнула в канаву, но всадник, должно быть, увидел ее, так как лошадь с галопа перешла на рысь и вскоре остановилась. И вдруг над Вайрой раздался веселый голос пономаря, показавшийся ей голосом архангела, сзывающего грешников на страшный суд. Пономарь спрыгнул с лошади, и его сильная рука вытащила Вайру на дорогу. Холодный луч лунного света блеснул на шее девушки, как занесенный нож.

В том, что пономарь появился с другой стороны, да еще верхом, не было никакого колдовства. Донья Элота не заперла служанку в чулане, считая, что накануне прича­стия не следует так грубо с ней обращаться. Но беспокой­ство не оставляло дородную чолу, и она никак не могла заснуть. Что если имилья опять убежит? Когда же она услышала во дворе шорох, то вскочила с кровати и, накинув на голые плечи подол нижней юбки, в которой спала, отправилась в чулан. Увидев, что Вайры и след простыл, донья Элота подняла на ноги весь дом. Дон Энкарно, несмотря на поздний час, пошел к одному из своих бесчисленных кумовьев, у которого были ло­шади, и вскоре вернулся, ведя на поводу двух уже осед­ланных лошадей. На одной он сейчас же поскакал к этой бесстыднице Састрепанчу, сманивавшей чужих служанок, а на другой отправился пономарь; он поскакал в про­тивоположную сторону, справедливо предположив, что беглянка не пойдет по старой дороге. Певчих священник послал обыскать окрестности селения. Поно­марь проделал большой путь, но не встретил ни души и тогда, чтобы продлить приятную прогулку, решил взять в сторону и побывать еще в одном селении. Тут ему по­везло. Он неожиданно носом к носу столкнулся с Вайрой.

Глаза, внимательно наблюдавшие за цветущей молодостью Вайры

Во всей долине не было священника с более привле­кательной внешностью, чем у падресито. Он был выше среднего роста и атлетического телосложения, которое не могла скрыть даже сутана, сшитая у лучшего в городе портного. Черты его лица были поразительно правиль­ными, а кожа смуглая, как у сильно загоревшего чело­века. Природная гибкость благодаря многолетней игре в теннис (он славился в семинарии как отличный игрок) превратилась в ловкость спортсмена. Всегда чисто выбритый и тщательно одетый, в меру надушенный тон­кими духами, в изящной шляпе, он производил впечатление обаятельного и элегантного мужчины. Но славился не только хорошими манерами и приятной внешностью. Ни у кого в селении не было такого мягкого, ласкового голоса, никто не был так прост и сердечен в обращении. Естественно, что падресито вызывал самую - искреннюю симпатию у окружающих, а если и находился злопыхатель, намекавший на грешки священника, то он получал решительный отпор со стороны верующих. Таких болтунов в лицо называли лгунами или даже еретиками. Если же какой-нибудь городской вольнодумец намекал на слабость молодого священника к прекрасному полу (о которой все знали еще с той поры, когда он приезжал из семинарии на каникулы) и острил насчет «таты Эчора», то почти всегда завязывалась ссора, кончавшаяся дракой.

Обладая тонким умом, он понимал, как важно создать вокруг себя атмосферу исключительности и заставить людей поверить в свою отрешенность от всего земного. Он добился того, что в глазах наивных прихожан стал непогрешимым, как бог, но это не мешало ему вести светскую жизнь, быть увлекательном и остроумным собеседником и душой местного общества. Нередко его можно было увидеть в кругу почитателей, где-нибудь на площади, в тени фисташкового дерева, снисходительно выслушивавшего свежие новости и анекдоты. Падресито слыл человеком светским, поэтому его охотно принимали в лучших домах селения, но он пользовался приглашениями осторожно и ходил в гости изредка, что делало его визиты еще желаннее.

Большое внимание тата священник уделял благочести­вым, и особенно зажиточным пожилым прихожанам. Однако подобное поведение не вызывало нареканий, ибо служило на благо святой церкви; все знали, что именно престарелые и набожные люди, если они с достатком, завещают крупные суммы на обновление алтарей, на роспись сводов храма и на другие украшения дома божия.

С помощью этих даров тата священник, прославившийся как неутомимый строитель, воздвиг несколько алтарей, соорудил новый амвон и заказал чеканщикам великолеп­ную золоченую купель. Когда добровольных пожертвований не хватало, Священник прибегал к экстренным сборам, он обходил дома паствы, сопровождаемый для вящей убедительности статуей пресвятой девы, которую несли на носилках, впрочем, сказать, что эти походы не пользовались осо­бым успехом у населения, почему-то предпочитав­шего, чтобы деньги на украшение церкви поступали от богомольных и богатых старух.

В том году весной божественное провидение, желая испытать благочестивую донью Сантусу, послало ей холерину; почтенная старушка не перенесла болезни и тихо отошла в мир иной. Никаких долгов после нее не оста­лось, зато осталось завещание, по которому ее имуще­ство переходило к церкви. Обратив его в деньги, тата священник, не медля ни минуты, заложил фундамент для новой колокольни и отправился в город за материа­лами, там он пробыл довольно долго. В селении не­сколько недель не служили мессу, и набожные люди хо­дили в другие церкви. Рабочие на строительстве сидели без дела, а пономарь и певчие совсем обнищали. Нако­нец священник возвратился в синем блестящем авто­мобиле последней модели. За автомобилем следовали грузовики, нагруженные строительными материалами. Срочно возобновились работы, а тата священник между тем учился водить машину у шофера, при­гнавшего ее в селение, и готовился к освящению обновы.

Дон Энкарно пришел в восторг от автомобиля. Он смотрел на него почти с таким же пылким интересом, с каким некогда взирал на прелести молоденьких чолит. Донья Элота проявила гораздо меньший энтузиазм, осо­бенно когда обнаружила, что падресито привез из го­рода целый ворох одежды для служанки. Пустая трата денег! Нет, вы только посмотрите: шерстяная шаль, го­родские туфли, белая блузка с кружевами и кофточка из тонкой, как пух, шерсти (такие носят только сень­ориты!) да еще белье... Подумайте! Все сшито словно по мерке и такое красивое. Потратить столько денег, чтобы нарядить какую-то индианку, словно благородную барышню. Тут было от чего выйти из себя. Нет, падре­сито просто сошел с ума!.. Донья Элота каждый день поднимала крик. Не будь она доньей Элотой, если позво­лит этой мошеннице надеть такие вещи!.. Однако пад­ресито возражал матери, доказывая, что, если она не хочет, чтобы Вайра еще раз убежала, надо внушить дев­чонке привязанность к дому и благодарность к хозяевам.

А кроме того, в хорошем семействе прислуга должна одеваться опрятно и прилично.

Накануне освящения машины и предстоящего по этому поводу празднества падресито приказал Вайре взять мыло и выкупаться в пруду, что был на краю се­ления. Вайра вернулась с купанья очень довольная, и тут священник поднес ей кучу новых вещей. Донья Элота не преминула учинить скандал, крича, что порвет в клочья сутану непослушного сына, что она сама сроду не видала таких подарков... До вечера она проливала горькие слезы, причитая, что не наденет на праздник ни серег, ни манильской шали.