Кто с ушкуем обручён, тот семье чужой,

Здесь порука — верный щит, братья за спиной.

Поделили мы краюху на один укус,

Нам на шею не накинуть холопский груз!

Радим

Грести вслепую оказалось сущей мукой. Торговец — посудина тяжелая, пузатая, ей нужен ровный и сильный ход, а когда не видишь воду, лопасть весла то чиркает по верхам, вспарывая воздух, то уходит слишком глубоко.

Пару раз Радим зарылся в струю так, что река жестко ударила по лопасти, и валёк едва не вышиб ему дух, больно ткнув под ребра. Сила рядом тоже ругался сквозь зубы, то и дело сбиваясь с такта и ударяя веслом о борт.

— Глаза зажмурь, — сухо бросил Радиму через плечо ушкуйник со шрамом, сидящий впереди и задающий темп. — На воду не пялься, толку никакого. Слушай как дышу. Как я выдыхаю — так и ты тяни.

Радим послушался, закрыл глаза и внезапно стало проще. Он перестал вглядываться в черноту и начал ловить чужой ритм. Уловил момент, когда ушкуйник подается вперед, услышал его выдох на рывке. Скрип уключины, всплеск, выдох. Наклон, рывок на себя, выдох.

Этот ритм медленно пополз по банкам. Сначала выровнялся один борт, потом подхватил второй. Разнобойный стук дерева, от которого огромный корабль поначалу дергало из стороны в сторону, слился в единый мерный звук. Мужики разной веры и крови медленно, через пот и ругань, притирались друг к другу.

Радим тянул весло и не мог перестать удивляться.

Рядом с ним, на соседней банке, кряхтел здоровенный ушкуйник с обветренным лицом и рубленым шрамом через бровь. Тот что ещё недавно стоял на надстройке с самострелом и целил в бунтовщиков, а теперь сидел на банке, голый по пояс, и грёб наравне с бывшими каторжанами.

По другую сторону от Радима сидел Сила. Чернобородый наваливался на валёк и радостно скалился, выдыхая с хрипом, потому что никто не стоял за спиной с плетью и не орал на чужом языке. Все мужики гребли, потому что надо было грести, и от этого простого «надо» у Радима непривычно ныло в груди.

Пока уключины мерно скрипели, перед глазами всплывало то, что было на берегу. Мужики стаскивали мертвецов со струга. Снимали с них кольчуги, кожаные брони, сабли, шишаки и складывали в кучу на палубе. Бывших каторжан, дрожащих от отходняка, одевали в чужие рубахи и портки. Не в тряпье, а в нормальную одежду, хоть и снятую с мертвецов, но относительно чистую и крепкую. Кузнец натянул бусурманскую рубаху и долго щупал ткань, будто не верил, что ему дали одежду просто так, а Радим свои рабские портки выбросил и сплюнул вдогонку.

А потом кормили жирной, копченой сомятиной, пахнущей дымком. Она была такая вкусная, что от вкуса этого сводило скулы и слюна текла ручьём. Ушкуйники не разбирали, кто свой, кто чужой. Ели из одного котла, пили из одного ковша. Гнус, тот самый балагур, что вечно трепал языком, сунул Радиму кусок мяса и сказал: «Жуй, земеля, тощий ты, как щепка». Радим жевал это мясо и понимал — к ним отнеслись по-людски. Впервые за полгода.

Взгляд его скользнул по палубе к тюкам у мачты. Карасик лежал на мешках, укрытый чьим-то плащом. Рядом с ним сидел рыжий молчаливый ушкуйник, тот, что отдал парнишке свою рубаху. Он менял тряпки на спине Карасика. Рядом сидел Бес и поил раненого южанина из фляги. Южанин пил и смотрел на Беса мокрыми глазами.

Ватажники своих не бросали, а каторжане теперь были свои. Удивительно, но правда.

Ночь, наконец, авалилась на реку так, что Радим не видел собственных рук на вальке.

Темнота стояла хоть глаз коли. Идти против течения в такой тьме на огромном корабле было безумием. Нормальные люди встают на якорь засветло и ждут рассвета. Но эти люди нормальными не были.

Позади шла «Навь» под рукой старика Щукаря, который ориентировался по силуэту торговца и ворчал так громко, что его слышно было даже отсюда.

Радим же поглядывал на кормовую надстройку. В свете единственного факела ее было хорошо видно. Там, вцепившись в потесь, стоял Кормчий. Странный, худой парень в кожаной броне. Руки его лежали на руле уверенно, и команды он отдавал негромко, но так четко, что слышали все.

— Левый борт, суши! Правый, навались! Ровнее, ровнее, мель справа!

Какая мель? Где? Радим таращился в темноту и не видел ничего, кроме чёрной воды и чёрного неба, а этот парень видел реку в кромешной тьме, как другие видят её при полуденном солнце.

Радим вспомнил, как совсем недавно этот же парень перелетел через борт и вогнал нож степняку под челюсть, подавив бунт. У Кормчего внутри было железо, и железо это не трескалось ни в бою, ни на руле, ни в темноте.

Сила не выдержал первым. Обернулся к Радиму и прошептал басом:

— Радим. Меня от этого мальца мороз по коже бьёт. Ты погляди, как он стоит. Как ворон на мачте. Он же реку видит! Во тьме видит, как мы с тобой днём! Не человек это, чую нутром.

С соседней банки раздался тихий смешок. Гнус, ушкуйник-балагур, который грёб рядом с ними, услышал Силу и не смог промолчать. Он не мог промолчать никогда.

— Чего шепчетесь? — сказал Гнус негромко, но так, что услышали все вокруг. — Боитесь Кормчего? И правильно делаете. Только Ярик для врагов страшный, а для своих он стена. Мы с ним княжий флот спалили, через Прорву прошли, сомов перебили и вот этих бусурман раскатали. И каждый раз все живые оставались. Он у нас с Чернобогом на короткой ноге ходит, по найму у него. Видали, какую жатву сегодня собрал? То-то. Так что гребите и не тряситесь, пока Кормчий на потеси — доплывём.

Сила посмотрел на Гнуса, потом на Радима. Радим промолчал. Он прекрасно знал, кто такой Чернобог, но не хотел бы знать. Однако то, что этот тощий парень с пустыми глазами ведёт огромную баржу по ночной реке, не глядя на воду, — это Радим видел своими глазами. И от этого делалось неуютно.

Река взбесилась перед самой развилкой.

Течение, до этого ровное, вдруг закрутилось. Под днищем загудело, торговец дёрнулся и пошёл боком.

Радим вцепился в весло и упёрся ногами в банку. Корабль скрипел так, будто его выкручивали.

И вдруг Кормчий заговорил.

— Ну чего крутишь, батюшка? Чего сердишься? — голос у него был усталый и насмешливый, как у мужика, который ругается с упрямой лошадью. — Я тебе сегодня сторицей заплатил! Мяса и крови столько дал, что на год хватит! Так и ты уж не дури, помоги добраться!

На палубе стало тихо. Гребцы замерли с вёслами в руках. Каторжане, сидевшие на банках, посмотрели на Кормчего, потом друг на друга. Радим заметил, как Кузнец, сидевший через две банки, медленно сотворил обережный знак. Сила рядом с Радимом перестал дышать.

Кормчий стоял на корме и ждал. По его лицу бродила ухмылка будто он знал что-то, чего не знали остальные или шутил с кем-то, кого остальные не видели.

И тут ветер переменился.

Он дул в лоб с самого начала пути, а теперь ударил сзади и сбоку. Ушкуйники среагировали мгновенно, словно только этого и ждали.

— Парус! — рявкнул Бурилом, перекрывая шум воды. — Трави канаты! Бес, Рыжий, работаем, живо!

С банок сорвались несколько теней. Работа закипела. Заскрипели канаты, зашелестела парусина. Радим с удивлением смотрел, как слаженно, без лишней суеты ватажники ставят косой парус в кромешной темноте.

Араб-каторжанин, сидевший недалеко от мачты, вдруг бросил весло, вскочил и перехватил канат, помогая Бесу тянуть холст вверх. Бес только коротко кивнул ему, принимая помощь как должное.

Косой парус громко хлопнул, поймал сквозняк, надулся. Торговец, которого секунду назад крутило и мотало в водовороте, осел кормой, выровнялся и пошёл вперёд, вспарывая встречную струю.

У Радима волосы встали дыбом. Он покосился на Силу. Тот смотрел на Кормчего с открытым ртом.

Гнус на соседней банке хмыкнул.

— А я что говорил? По найму ходит. С Чернобогом у него уговор. Мы ему кровушки — он нам ветерку. Всё по-честному.

Никто не засмеялся. Каторжане крестились и делали обережные знаки.

Дальше гребли в молчании какое-то время.

Сила рядом дышал тяжело, с присвистом, но такта не ломал. Радим спиной чуял — мужики рвут жилы на пределе. Когда на руле стоит пацан, который с рекой шепчется, лучше не сачковать. Себе дороже выйдет.

Сколько прошли Радим не знал. Ночь слиплась в один бесконечный скрип дерева и плеск чёрной воды. Кормчий на надстройке стоял как изваяние, только изредка бросал вниз короткие команды:

— Левый, суши. Ворот крутит… Прошли. Ровно бери.

Наконец, позади, из темноты, где шла следом «Навь», донёсся хриплый голос Щукаря:

— Ярик! Я сейчас расшибусь к лешему! Твоя посудина воду мутит, меня по всей реке таскает!

— Ближе встань, дед! — донеслось сверху.

— Сам встань! Кругом лбов немерено, а Щукарь на два корабля горбатится!

— Дед, не скули, — сквозь зубы рыкнул Гнус со своей банки. — Весь лещ со смеху передохнет.

— Я тебе сейчас веслом по хребту дам, сопля, — огрызнулся Щукарь, но голос сбавил, забурчав что-то неразборчивое себе под нос.

Сила навалился на валёк, с шумом выдохнул и сказал Радиму:

— Они всегда… так лаются?

— Не знаю, — процедил Радим, стискивая зубы на новом гребке. — Греби.

Снова повисла рабочая тишина.

Радим просто слушал. Вода под широким днищем корабля не плескалась даже, а чавкала. Позади натужно скрипел канат трофейного струга. Слышно было, как сопят мужики и кряхтит на соседней банке товарищ, ворочая веслом. Этот монотонный шум Радиму почему-то нравился. В нём не было свиста плети и чужой гортанной брани. Просто тяжелая работа.

Хорошо.

* * *

Руки и спина уже одеревенели, когда зазвучал голос Кормчего.

— Атаман. Поднимайся.

Послышались тяжелые шаги по палубе — Бурилом подошёл к надстройке.

— Видишь чего? Темень же, хоть глаз коли.

— Развилка справа. Шагов через сто. Поворот в наш рукав.

Бурилом помолчал. Радим слышал, как он скребёт пятернёй бороду.

— Не путаешь, Ярик? Ночью с воды любой яр за протоку сойдёт.

— Широкое русло, Бурилом. Вода другая пошла. Наша своротка, точно говорю.

— Ну веди. Если на мель тушу посадишь — всем скопом толкать будем.

— Не посажу.

Ярик чуть повысил голос:

— Правый, в пол-весла! Левый, навались! Ломай ход!

Огромный корабль натужно скрипнул, сопротивляясь струе, и начал медленно заваливаться вправо. Сзади тут же взвыл Щукарь:

— Куда крутишь, окаянный⁈

— По следу иди, дед! Не отставай!

Корабль втянулся в новое русло. Течение вдруг ослабло, отпустило днище, и грести стало вполовину легче. Сила шумно втянул воздух носом и поморщился:

— Гнилью потянуло. Болото тут, что ли?

Радим тоже почуял. Вместо свежего запаха большой реки откуда-то сбоку потянуло стоялой водой.

— Куда он нас прёт? — пробормотал Сила. — Места-то гиблые…

— Заткнись и тяни, — сухо бросил Клещ, сидевший через проход.

— Так ни черта ж не видно.

— Потому и идём. Дальше Прорва. Сюда княжьи псы не сунутся. Кормчий знает куда вести.

* * *

Шли долго. Радим грёб уже на одном упрямстве, просто падая телом на весло и откидываясь назад. Под тряпкой на ноге снова закровоточило.

Бурилом снова подошёл к корме.

— Ярик. Люди кончаются. Долго ещё?

— Тут она, Атаман.

— Где «тут»? Камыш один вокруг.

— Справа старица. Стена камыша, а за ней заводь глубокая.

— Правый борт, суши! — тут же рявкнул Бурилом. — Левый, табань мягко!

Корабль клюнул носом. Борта с сухим, громким треском впоролись в густые заросли. Тростник здесь стоял плотной стеной, в два человеческих роста. Сухие, жёсткие стебли безжалостно хлестали по бортам, царапали дерево, с громким шелестом сыпались трухой на головы гребцам.

Радим непроизвольно втянул голову в плечи — казалось, они лезут в саму пасть огромному речному чудовищу. Тьма вокруг стала почти осязаемой. В ней шуршали встревоженные птицы, с плеском уходили в глубину какая-то живность. Учан полз сквозь стену медленно, как неповоротливый слепой жук. Одно спасало: Кормчий гнал тушу уверенно, ни разу не запнувшись, и его спокойствие на руле передавалось ватаге.

— Ослеп⁈ — заорал сзади Щукарь под треск веток. — Я сейчас лодью о коряги рассажу!

— Я тебе колею промял, дед! — крикнул Кормчий. — По ней иди, не умничай!

Камыш внезапно расступился. Баржа выскользнула в абсолютно черную заводь. Ветра здесь не было вообще, вода стояла гладкая, а над головой сомкнулись ветви старых ив, закрывая даже небо.

— Кошку на дно, — выдохнул Ярик.

Лыко скинул с носа кошку. Булькнуло. Канат натянулся, и корабль замер.

— Суши вёсла, братцы, — сказал Бурилом в наступившей звенящей тишине. — Пришли. До света спим.

Радим отпустил валёк. Руки дрожали мелкой дрожью, пальцы не разгибались. Он просто сидел, свесив голову на грудь. В ушах звенело от усталости. Где-то в лесу ухнул филин. Кто-то на палубе со стоном вытянулся прямо на досках.

Сила рядом пошевелился, повернул к Радиму потное лицо.

— Страшный он пацан, — едва слышно прохрипел Сила, кивнув в сторону кормы. — Жутко с ним.

Радим стёр пот со лба.

— Жутко, — согласился он. — Зато не в цепях.

С надстройки послышались шаги. Кормчий спускался вниз. Он шёл между банок, чуть приволакивая левую ногу — его тоже выпотрошило этой рекой.

Поравнявшись с Радимом, Ярик остановился. В темноте блеснули его глаза.

— Живые? — спросил Кормчий. Голос его был сухой и какой-то безжизненный.

— Живые, Кормчий, — хрипнул Радим. Он даже не заметил, как назвал его так.

Ярик коротко кивнул.

— Вот и славно. Спите. Завтра работы много.

Он пошёл дальше в темноту палубы, а Радим закрыл глаза, подложил под голову кулак и провалился в сон быстрее, чем Кормчий дошёл до надстройки.