Умерла старуха Иванова Юлия Семеновна.

Умерла она как раз под день своего рождения, когда принесли ей телеграмму из города Марселя.

Почтальонша позвонила, еще раз позвонила, постучала, удивилась, что старухи нет, и собралась было кинуть телеграмму в дверную прорезь. Но передумала и решила спуститься в подвал, в домоуправление: пусть хоть управдомша вручит, все-таки — поздравительная.

В домоуправлении находился только слесарь-водопроводчик Родионыч, который никак не соглашался принимать эту телеграмму:

— Управдомша еще спит, а я — затеряю…

Почтальонша посмотрела на него, поверила. Слесарь, видать, либо уже принял, не глядя на ранний час, либо еще не просох от вчерашнего и за себя, конечно, не отвечал.

— Пить надо меньше, — в сердцах сказала почтальонша, на что слесарь резонно ответил:

— Не на твои…

— Еще чего! У меня б ты — выпил…

Ей не хотелось ругаться с самого утра. Она повертела телеграмму, вздохнула и снова поднялась на шестой этаж, снова постучала в старухину дверь, и тут ей послышалось, будто в передней у старухи что-то упало…

Пенсию старуха получала всесоюзного значения. На весь участок таких пенсий было всего три штуки. Ну, те двое стариков брали положенное без слов, а эта — обязательно спрашивала про здоровье, трудная ли работа, есть ли дети, внуки, будто могла чем помочь. Видит, что пожилая женщина лазит по этажам — неужели от удовольствия? И — давала рубль, поила чаем на кухне. Почтальонша еще раз осмотрела телеграмму, нерешительно сунула ее в прорезь и пошла по участку: и так завозилась!

На почту она вернулась быстро. Скинула пустую сумку и присела на стульчик, удивляясь, что всю ходку думала об этой старухе. Все уже собрались — длинная красавица, стаж отбывала перед институтом; толстенькая — эта уже год работала; две молоденькие, только из школы, и еще пенсионерка, прирабатывала к пенсии. Складывали имущество, переговаривались с раздатчицей, торопились— кому в магазин, кому домой — детей в лагерь готовить…

— Девочки, что сегодня было…

— Убили кого? — равнодушно спросила молодая красавица.

— Как убили?! — испугалась почтальонша.

— Как убивают, так и убили, — сказала красавица и ушла за загородку покачиваясь — как она только сумку носит на такой походке?

— Понимаете, — посмотрела ей вслед почтальонша, — стучу, не открывает… Еще стучу…

Толстенькая глянула на нее:

— Чего им стучать? Каждому стучать — кулаков не хватит. На то — ящики есть.

Пришел заведующий отделением, коренастый мужчина в синем форменном костюме. Выслушал, подумал, сказал:

— Надо бы в милицию… Может, действительно — того… Старуха все-таки… А телеграммы надо вручать… Тем более — из иностранного государства… Тем более ты — передовик, на доске висишь…

Действительно, у входа в отделение на глухой стене укреплен был пространный щит с большими золотыми буквами — «Социализм без почт, телеграфов и машин — пустейшая фраза». А уже под золотыми буквами написано красной краскою — «Лучшие люди» и — один к одному— портреты работников отделения связи, в том числе и почтальонши.

Почтальонша хотела что-то сказать, но начальник присел к телефону и набрал ноль-два…

Милиция взломала старухину дверь при свидетелях.

Иванова лежала головою к двери, на спине, в новом капоте с большими яркими цветами. Она лежала, закинув голову, вытянув подбородок. Из-под капота торчала нога с перекрученными синими жилами, видная до бедра. Была она совершенно седая, неприбранная, и только брови густо чернели на желтом лице как причесанные. На плече у нее, в кружевном воротнике, зацепилась поздравительная телеграмма из города Марселя.

— Ой, мамочки! — крикнула почтальонша.

— Спокойно, — сказал участковый, — родственники у нее есть? Беда с этими пенсионерами…

— Родственники у нее есть, — закивала головою управдомша, — а куда звонить — не знаю… Она член партии…

— Б какой организации?

— Так в нашей, в жэковской…

Участковый подумал и сказал:

— В райком звони… Она что — старая большевичка?

— С двенадцатого года…

Участковый уважительно посмотрел на покойницу:

— Заслуженный товарищ…

Прибыли санитары, установили носилки, уложили старуху и покрыли ее казенной простыней.

— Двери опечатать, что ли? — засомневалась управдомша.

— Надо родичей искать, — сказал участковый.

— Не знаю телефона… Тут старик к ней ходил'—считай каждый день… Может, придет? Дочка у нее есть… Стой! Лейтенант! У нее внучка тут прописана, но пока — не живет…

— Постоянно прописана?

— Ну да! Депутатка прописывала! Она тоже к ней ездит на машине, но — не часто…

— Ну вот, видишь! — обрадовался участковый. — А говоришь — не знаешь!

Он прошел в комнату, увидел неприбранную постель, тумбочку с лекарствами, осмотрелся, не останавливая взгляда ни на чем, хотел было выйти в переднюю. Но — не вышел.

Потому что в простенке возле двери висел, покосившись, портрет. Висел так, будто хотели его сорвать, но не смогли. А на портрете была написана яркая женщина с неземным лицом, с черными бровями, с глазами не то зелеными, не то синими. Лицо это было смугловатым, чистим и ясным, со лбом, который даже светился в черных кудрях, и с такими алыми губами, что участковый вздохнул. Глаза на портрете были большими, чуть косоватыми, понятливыми, веселыми и строгими — боязно смотреть без привычки.

— Она? — тихо спросил участковый.

Управдомша глянула с некоторым испугом, кивнула:

— Она… Молодая… А сходство есть…

— Есть, — подтвердила почтальонша, глядя на портрет, как на образ.

— То-то и я вижу, — вздохнул участковый, — знакомое лицо… Какая была… Симпатичная… А портрет кто-то хотел утащить… Неясно…

— Как же? — испугалась управдомша.

— А это мы уточним.

И тут зазвонил телефон — мягко так, словно через один ударчик. Управдомша глянула на участкового — как быть? Участковый остановил ладонью — не трогать! И сам взял трубку:

— Старший лейтенант милиции Тюнин!.. Гражданочка, туда попали!.. Туда!.. Кто это говорит?.. А-а-а… Ну так давайте сюда! Плохо вашей мамаше… Вот так… Мигом! Ждем!

И положил трубку:

— Дочка сейчас прибудет.

Юлия Семеновна лежала в морге.

В «Вечерке» накануне появилось траурное извещение — из горкома поторопили, чтоб не тянули, напечатали сразу.

Из райкома позвонили в жэк, велели хоронить как следует, как положено хоронить старых большевиков, и венок прислали.

Почтальонша тоже пришла на похороны, хоть никто ее здесь не знал. Пришла, надев черную шаль. Откуда у простых людей черные шали? А ведь находятся, когда нужно. В почтовом отделении подружки сказали — иди, мол, сами разнесем, чего уж… И даже собрали на веночек, по двугривенному. Уж больно она маялась этой чужою смертью. А почему — сама не понимала.

Дочь Юлии Семеновны была лет сорока, с такими же черными бровями, исхудавшая, стройная, без особой печали в облике, но каждый видел, что горе свое она упрятала крепко. Она держала за ручку мальчика лет восьми, который смотрел на свои ботинки глазами, полными слез.

К ней подошел высокий мужчина, сутуловатый и немолодой, осторожно, как на горячее, положил руку на ее плечо и сказал тихо:

— Здравствуй, Лаура…

Это нарядное имя прозвучало как-то неуместно в темном скорбном зальце. Мужчина погладил по голове мальчика и сказал еще тише:

— Лаурочка…

И всхлипнул.

Лаура обернулась, посмотрела в его рыжеватое лицо с большим носом и близко поставленными глазами, полными слез:

— Здравствуй, Иван…

Плотная женщина, прикрытая черной вуалеткой, обняла Лауру, ничего не говоря, и стала рядом с ней.

— Здравствуй, Анна… Где Таня? — спросила Лаура.

— Сейчас приедут с Сережей, — тихо сказала Анна.

Лаура поправила на мальчике курточку:

— Николка, поди во двор, сядь на скамеечку. Посиди там с папой.

Мальчик послушно вышел, не поднимая головы.

Лаура подошла к изголовью гроба. Иван поплелся было за нею, но остановился, пересиливая плач, и пошел из темного зальца в горячий солнечный двор.

Старухи в черных шалях, старики в давно не надеванных пиджаках — Лаура не помнила их лиц, да и не вглядывалась — стояли потупясь, слушали пугливо, как виноватые. Кто они были? Друзья, должно быть, сверстники— печальное извещение достало их из далеких времен. Одна старуха все протирала пенсне с золотой дужкой. Ее Лаура знала. Наташа Толкачева. Наташе тоже было лет восемьдесят…

Все ждали чего-то, будто еще не все произошло.

Лаура стояла у изголовья и видела сквозь открытую дверь катафалк с приподнятой задней дверцей и рабочего, который сидел на ступеньках и курил. Курил медлительно, наблюдая за дымом.

Вошел сухой длинный сутулый старик с букетом красных роз. Он подошел к ногам, положил цветы и быстро вышел. Спина его содрогалась от плача. На согнутой руке его висела бамбуковая палка — щеголеватая трость. Старик явно не приучен был ходить с палкой, но, глядя на него, хотелось подсказать: обопрись, отец, может, легче будет. Рабочий на ступеньках поднял голову, оценил старика, бросил окурок.

И в это время к самому моргу подкатила черная государственная машина и из нее вышла немолодая, но весьма еще стройная женщина в черном костюме — юбка и пиджак. Вдоль лацкана пиджака, в ряд от плеча к пуговице свисали с разноцветных колодочек ордена. А у самого плеча рядом с красным эмалевым флажком сверкала звездочка чистого золота.

Женщина спокойно дождалась, пока шофер ее, молодой, крепколицый, небыстрый в движениях, при черном галстуке, с повязкой на рукаве, выносил из машины большой овальный венок, устанавливал у ног гроба. И тогда уж вошла, не глядя ни на кого, приблизилась к покойнице, посмотрела на нее, вздохнула и вдруг кинулась к желтому личику.

— Юличка Семеновна! — закричала она. — Мамочка вы моя родненькая! Что же ты наделала, старушечка ты моя!

Она прижалась щекою к мертвой голове, поцеловала холодные черные веки, безучастный лобик, поднялась, поправила на покойнице промереженный воротничок черного платья, от которого тянулся неуместный след хороших духов, поцеловала узенькую белую ручонку, постояла, держась за край гроба, ожидая, пока просохнут слезы.

Стояла она спиною к Лауре. Лаура смотрела на нее, и слезы сами по себе появились на косоватых Лауриных глазах.

— Настенька, — простонала Лаура жалобно, как маленькая.

У женщины с флажком просохли слезы. Почти не обернувшись, она спросила строго и тихо:

— Павел где?

— Вышел, — шепнула Лаура.

— Посажу его в машину… Сейчас Сережа с Танечкой еще две «Волги» пригонят.

И вышла из скорбного зальца.

Вышла, осмотрелась, увидела старика, который стоял у железной решетки, придерживаясь за прутья, сказала ласково:

— Дядя Павел… Садитесь в машину…

— А… Настенька, — обернулся без силы старик, — я постою…

— Ничего не постою… Садитесь в машину.

Старик послушно поплелся к государственному автомобилю, сел, как было велено — рядом с шофером.

Женщина увидела мальчика, привлекла:

— Сладкий ты мой…

И — пожилому человеку, который сидел на скамейке, взяв лысую голову руками:

— Профессор…

Человек не слышал. Мальчик прикоснулся к его руке:

— Папа…

Человек очнулся, встал:

— Горе, Анастасия Романовна, горе…

И все пошли по ступеням к гробу.

— Герой Социалистического Труда, — понимающе сказал рабочий на ступеньке шоферу катафалка.

— Депутат, — подтвердил шофер и взял сигарету.

Представитель райкома, молодой круглоголовый парень, прокашлялся и стал было читать бумагу бойко и торопливо, но вдруг осекся, сбавил голос, стараясь не спешить. Держа обеими руками листок, он никак не мог совладать со звонким и четким не своим голосом.

Юлию Семеновну похоронили не сжигая на кладбище рядом с первым ее мужем, Егором Иннокентьевичем Ивановым, умершим в двадцать шестом году от туберкулеза.

Был Егор Иннокентьевич Иванов крупный деятель тех времен, председатель губисполкома, делегат многих партсъездов. Скончался он после четырнадцатого, весною, оставив пятилетнего сынишку. Это было давно. Иван плохо помнил отца.

Могила Егора Иванова находилась в центральном секторе не то чтобы заброшенная, но и не ухоженная по сравнению с другими. Зажата она была меж двух загородочек с черными надгробиями. На одном надгробии значилось, что покоится под ним архимандрит, на другом же — артистка императорских театров. Над архимандритом высился гранитный православный крест, над артисткой — тоже крест, но — католический, без косой перекладины у подножья и без малой — наверху.

Почему могила Егора Иванова очутилась в таком соседстве, теперь уже никто не понимал и не задумывался— не все ли равно, — хотя хоронили его сорок четыре года назад в отсеке для революционеров.

Четыре расторопных дядьки умело доправляли могилу. Один — поменьше ростом — остался в яме прокапывать закуток куда-то вглубь, в подземелье.

Трое послушно держали ношу свою на веревках.

Нижний вылез из-под гроба, объясняя товарищам, но так, чтобы и родичи слышали:

— Сам не идет… Тесно… Просовывать надо…

Верхние дядьки помалу пустили веревки, и гроб поплыл вниз и вперед, в уготованное место, тихо дрогнув, успокоившись на рыхлом дне.

Дядьки потоптались в тишине, взяли лопаты. Главный спросил прилично:

— Горсть кидать будете?..

И все наклонились, взяли желтой земли, ожидая, пока кинут Иван и Лаура.

Иван бросил свою горсть в яму. Земля мягко тряхнулась о крышку. Лаура тоже бросила горсть. Молодой офицер наклонился, взял пригоршню желтой земли, протянул старику, как будто почувствовал, что старик сам не сможет — свалится:

— Павел Михайлович…

— Спасибо, Сережа…

Старик принял землю, дрожа рукой, бросил без размаха, не достав до ямы. Узенькая девушка, стоявшая рядом с офицером, вздрогнула, дернулась к старику, поддержать.

— Спасибо, Танечка, — сказал старик, — я — удержусь.

Дядьки умело зашаркали лопатами. Настя, глядя, как вырастает из ямы рыхлая земля, обняла офицера и девушку:

— Деточки мои…

Деревья разрослись над могилами, наполняя знойный день медовой сладостью цветущей липы.

Дорожки, посыпанные песком, тянулись переулками, пересекаясь крест-накрест с другими дорожками, а у перекрестков тлели деревенским дымом старые венки, засохшие цветы, плавились зеленые парафиновые листья и лепестки тяжелых матерчатых похоронных цветов.

Анна откинула вуалетку. Лицо ее было плотным, хорошо покрытым тонкремом, глаза подведены. Она шла, держа под мышкой небольшую лакированную сумочку. Мальчик шел рядом с нею, настороженно поглядывая на памятники и надгробия, теснившие с двух сторон дорожку. Могилы, огражденные сетками и прутьями, были похожи на птичьи клетки, внутри которых находились не птицы, а полированные камни с длинными золотыми надписями.

Мальчик притронулся к одной сетке, посмотрел на Лину, но ничего не спросил.

Тщеславная кладбищенская скорбь, выбитая золотом по лабрадору, возвещала и любовь, и верность, и привязанность оставшихся к ушедшим. Обломанные, как бы сокрушенные внезапной бурей колонны, сбитый по углам полированный гранит, крашенные индустриальным серебром ангелы на малых александрийских столпах, шары, расколотые ударом, — затейливые символы утраты — сопровождали идущих по дорожке.

Тяжелое каменное забвение рябило в глазах молчаливой укоризною освободившихся имен, вырезанных на граните и намалеванных на жести в номерном инвентарном порядке. Декабристы и царедворцы, атеисты и священнослужители, народовольцы и тайные советники, архиепископы и балерины, красные герои и белые офицеры, спортсменки и монахини носили когда-то эти имена и донесли их сюда, освободив от себя, от своих истин, от своих правил, от своих желаний и надежд.

А рядом, в притулочках, как на временном месте, под незаметными, век не крашенными крестами почивали неведомые многолетние старухи. И можно было разобрать из цифири на похилившихся крестах, что являлись они в мир сей задолго до всего такого и уходили намного после…

Над кладбищем лениво плавали большие траурные птицы, нехотя прячась в ветвях и выплывая вновь.

Возле старенькой опрятной церквенки дожидался отпевания красный оборчатый гроб. Оркестр вяло сидел на пустых тележках, устало облизывая горячие медные мундштуки.

С глухой стены храма глядел святой Никола в пышном пурпурном одеянии, отороченном горностаем. Никола вздел два перста, как бы останавливая толпу. Старухи плотно прижимали щепоть к желтым лобикам, молясь на него. Видимо, художник писал его, подвигаемый талантом немалым: святой глядел на вечный покой с тихой щемящей печалью на галилейском лике. Он постиг тайну познания, и тайна сия умножила скорбь его до пределов, недоступных человекам. Многие тайны ведал Чудотворец и с ними еще одну — суетную, поспешную. Явились вчера в храм сей две жены неразглашенно, принесли лепту, поставили свечи — за упокой души рабы Божией Юлии. Просили отпеть, не назвавшись, удалились сокрыто, сели в такси. Две жены скорбящие, одна постарше, другая помоложе — Анастасия и Лавра…

По пересекающей дорожке, удаляясь от всех, шел сутулый старик, опираясь на палку. Он шел, никого не видя.

Иван спросил Лауру:

— Что же с ним теперь будет?

Старик шел, подгребая под себя землю посохом, растерянно озираясь на обступившие его со всех сторон кресты, колонны, звезды, которые вырывались к небу из своих оградок и сеток.

— Наверное, он возвращается на могилу, — сказала Лаура, — подожди…

Она догнала старика без труда и увидела, что он вот-вот упадет. Голова его, лысая и седая, тряслась.

— Дядя Павел, — сказала Лаура, — я тебе помогу.

Старик повернул к ней дряблое морщинистое лицо с младенчески-голубыми глазами, наполненными брезгливой мольбой:

— Я не помню… мама любила блины?..

Наверно, он подумал о поминках, которые там, в опустевшем доме, готовила Тоня — соседка по этажу. Лаура не поняла, хочет он туда или не хочет.

— Дядя Павел, — сказала Лаура, мучительно выискивая слова в опустевшей голове, — дядя Павел, я тебя очень люблю… А где ты взял палку?

— У мамы! — как будто оживился старик. — Прямо у вешалки… Там стояла моя палка!.. Ты очень похожа на маму… А где Иван?.. Он уже ушел?..

— Нет, он здесь. Он ждет нас.

— Это хорошо, — сказал старик и слабо смежил дряблые веки — слезы мешали смотреть. — Ты иди, детка, иди… Я посижу… Вот здесь посижу.

Он шагнул к черной некрашеной скамейке, опустился, поставил палку меж колен и положил на гнутую ручку бледные руки с длинными неровными пальцами, которые мелко дрожали.

— Дядя Павел, — сказала Лаура, — если хочешь — поедем ко мне. Я сделаю мировые котлеты, как ты любишь.

Старик улыбнулся, глаза его просохли:

— Конечно… Но не сегодня… Теперь я к тебе буду ездить часто. Хочешь? Ты же сама сказала, что я — вечный! Сколько тебе было тогда? Тебе было тогда тринадцать лет, когда ты так сказала… А скоро и Николка будет большой… Не заметишь…

Что-то сокрушило Лауру изнутри. Она покачнулась, уронила сумочку, взмахнув руками, пытаясь схватиться за воздух, задрожала лицом и, как к спасению, потянулась к старику, привалившись мокрой щекою к его твердому костяному плечу, трясясь и хватая воздух.

Старик не испугался. Глаза его стали сухими, ясными, он обнял Лауру, прижал к себе и, тихонько покачиваясь имеете с нею, стал ждать, пока она выплачется всласть…