Павел Лебешев: «…Я думаю о смерти часто. Раньше я боялся ее безумно, представлял, как это будет. А сейчас не боюсь абсолютно. Только хотелось бы умереть во сне. Я уже знаю, что такое, например, умереть от сердца, если ты в сознании и не можешь вздохнуть, умираешь от того, что воздуха не хватает. А во сне — раз, и все, до свиданья! Хотелось бы так…

Вообще, Бог не милостив. Когда человек болеет, его надо умерщвлять. Ведь когда он болеет, то своим состоянием приносит страдания близким. Но он не может сам на себя руки наложить — это грех! Ну да ладно, смерть — дело наживное…»

Ян Потоцкий: «В тот страшный день, 23 февраля 2003 года, позвонил кто-то из знакомых и сказал, что «по неподтвержденным данным…» Я сразу же перезвонил Наташе… И то, во что невозможно было поверить, подтвердилось. Оставаться дома не смог и помчался на Кутузовский. Дальше все происходило как в шоковой пелене… Я сидел за кухонным столом, напротив того места, где два часа назад уронил голову Пашка… Приходили, уходили люди — друзья, родные, знакомые, полузнакомые, незнакомые. Пришел Рома Балаян, позвонил Манос Захариас из Греции.

Рассказывали подробности случившегося, вспоминали, вспоминали… И вдруг что-то бабахнуло, и я увидел самый красивый в жизни салют: в большой раме окна на фоне вечернего неба рассыпались букеты разноцветных огней — палили напротив, с гостиницы «Украина». Это прозвучало диким, страшным диссонансом к событию, случившемуся несколько часов назад! Поскольку я не очень верю в случайности, то стал искать, может быть наивно, связь между салютом в честь воинов-победителей и защитников Отечества и уходом Пашки… И нашел: это был салют и в честь Паши, потому что он прожил свою жизнь Победителем!»

Элисбар Караваев:. «В 1999 году сделали ему операцию на сердце — шунтирование. Но пока готовили к операции, они с Володей Репниковым, который тоже лежал в кардиоцентре, ставили в капельницы… маленькие бутылочки виски! Более того, Паша умудрялся там готовить, отправляя гонцов на базар! Балаян рассказывает: «Я привез ему творожок, сметанку». А он: «Что ты мне привез?! Поезжай к своим армянам, возьми у них хинкали, долму, баранину и возвращайся!»

Андрей Широков: «Когда после шунтирования он пришел в себя в палате кардиоцентра, чтобы легкие начали дышать, ему дали затянуться сигаретой. И он решил, — что ему можно курить. Мы с Денисом Евстигнеевым приехали к нему дня через три, и он встретил нас… с сигаретой. Спросил: «Чего привезли?» — «Бульончик, Павел Тимофеевич!» — «Какой бульончик, вы что, с ума сошли? Где виски?!»

Владимир Досталь: «Мне кажется, на протяжении всей жизни он вообще не менялся — не менял ни своих привычек, ни пристрастий! Когда он, выздоровевший, посвежевший, вышел после лечения из кардиоцентра, я его спросил: «Ну, как?» — «Нет-нет, ты что, боже упаси!» Проходит несколько дней, и мы с ним вместе летим на фестиваль в Канны. Я смотрю, у него в руках стакан виски. «Паш, ты что?!» — «А мне доктор сказал — водку и коньяк нельзя, а виски можно!» На каком тонусе он начал свою жизнь, на таком он ее и продолжал».

Денис Евстигнеев: «Через два дня после операции звоню: «Я к вам приеду!» — «Приезжай! Только виски не забудь…» Я говорю: «Убейте меня, но я не буду брать виски!» Приезжаю. Он мне с порога: «Привез?» — «Нет!» — «Я же сказал, привези!» Открывает холодильник, наливает себе пива, закуривает — всем своим видом показывая мне, что он — прежний, ничего не изменилось, жизнь продолжается…

И я считаю, что он был прав тогда. Он до конца прожил полной жизнью. Уже когда был совсем болен, звонил мне: «Я сейчас варю мясо с травой, приезжай!» У него была огромная жизненная сила — и черпал он ее в друзьях, в каких-то на первый взгляд необязательных вещах…»

Алина Будникова: «А потом я увидела его в Минске, где работала на сериале «Каменская», а Паша там снимал какой-то фильм для немцев. Встретились на студии, я зашла к ним в группу, и мы договорились вечером, после работы, вместе пойти поужинать. Но ближе к вечеру он позвонил: «Ты знаешь, я что-то так устал, плохо себя почувствовал — давай все отменим!» И я удивилась тогда: чтобы Паша отменил дружеское застолье, не пошел в ресторан? Это было так не похоже на Пашу! Я не знала тогда, что он уже тяжело болен и жить ему оставалось меньше года».

Владимир Ошеров: «Паша был человеком, о котором невозможно рассказывать в агиографическом ключе. Думаю, он и сам бы посмеялся над такими попытками, посмеялся своим басовитым, заразительным смехом».

Андрей Широков: «…Жизнь Лебешева как ожерелье, где каждый камушек — яркая, веселая и добрая история».

Наум Ардашников: «Я бы мог вспомнить многочисленные и очень веселые посиделки и застолья, разные — случайные и неслучайные — встречи с ним, всегда радостные, иногда буйные, порой грустные. Очень часто последнее время сожалею, что нет рядом Паши, который в трудную минуту просто положит руку тебе на плечо».

Эдуард Володарский: «До сих пор не могу сердцем поверить в то, что он покинул этот мир, иногда кажется — вдруг раздастся звонок, и я вновь услышу его густой, чуть хрипловатый голос:

— Эдя! Я тут уху варю, приезжай обедать!

Вот и теперь я жду и жду, когда же он позвонит..; Большой, сильный, обаятельный и бесконечно добрый, бесконечно талантливый человек. И часто болит сердце, когда вспоминаю о нем, — нет, таких чудес не бывает, я не увижу его в этом мире уже никогда. Остается только память…»

Дмитрий Месхиев: «Я безумно жалею, что уехал в Петербург и не попал к нему домой на последний ужин — он собрал всех своих друзей, приготовил еды. Его выписали из больницы, и он всех позвал, как потом оказалось, на прощание».

Ломер Ахвледиани: «За два дня до смерти Паша позвонил моей жене Нане, которая была в Москве, и спросил, как ему приготовить какое-то грузинское блюдо (кажется, чихиртму). Она ответила: «Паш, я приеду и приготовлю!» — «Зачем мне приготовленное! Ты мне скажи, как, — я сам хочу сделать!» Даже последние дни старался удивить своих близких».

Эдуард Гимпель: «За несколько дней до трагедии я позвонил ему, и мы долго разговаривали. В конце разговора он сказал: «Ты знаешь, я умирать не боюсь, мне жалко Наташку». Это был наш последний разговор.

Мне бесконечно не хватает телефонного звонка, чтоб подойти, снять трубку и в шесть утра услышать звонкий голос: «Ты еще спишь?»

Алина Будникова: «Паша был любимым человеком — я этого не осознавала и только после его ухода поняла это. Помню, как на премьере фильма «Кавказский пленник» меня совершенно поразила Пашина работа: кавказские пейзажи — розовые горы, голубой снег… Я подошла к нему: «Паша, как красиво!» На что он ответил: «Да ну, что ты, это все — брак пленки!» Но такого «брака пленки» ни у кого другого не получалось!»

Олег Меньшиков: «Тогда я об этом не думал, а теперь мне не хватает Лебешева — его открытости, детскости, талантливости… Когда речь шла о том, чтобы я стал режиссером фильма «Статский советник» (хотя это вовсе не было моей мечтой), Тимофеич тогда осторожно поинтересовался: «Ну и кто у тебя будет оператором?» — «Не знаю, Павел Тимофеевич, я пока еще и не режиссер…» И тут он не выдержал: «Что?! Ты будешь искать кого-то другого — вот стоит перед тобой оператор!!!» То есть он еще, оказывается, стеснялся предложить себя мне! Конечно, Павел Тимофеевич Лебешев был единственным человеком, с кем я не задумываясь бросился бы в кинорежиссуру, зная, что он бы и плечо подставил, и предупредил бы, если что не так, и снял бы все замечательно…»

Татьяна Друбич: «Я его очень люблю и страшно тоскую, что его нет, хотя о нем до сих пор не говорится в прошедшем времени».

Дмитрий Месхиев: «Очень хорошо помню поминки по нему, которые стали продолжением его жизни. За столом сидело огромное количество его друзей, людей, которые его любили. Они были очень разными, эти люди, кое-кто даже враждовал между собой — но Паша помирил всех. И на поминках не было грусти — все вспоминали Пашу и хохотали».

Владимир Аронин: «Паша вспоминается постоянно. И не только ровесниками вроде меня, но и молодежь его помнит. То и дело в разговорах возникает имя Лебешева — и прежде всего как оператора, равных которому до сих пор нет».

Эдуард Гимпель: «На мой взгляд, с Пашей ушла неподражаемая изобразительная эпоха. Остались его картины. Снимают операторы, которые учились на них. И я думаю, еще не одно поколение молодых людей, которые для себя выбрали это ремесло, будут десятки раз пересматривать лебешевские фильмы».

Михаил Жердин: «Он был не просто хороший оператор, который умел дружить и классно готовить, — он был действительно уникальный человек! Все чувства, которые свойственны людям, — товарищества, ответственности и т. д. — были у него крайне обострены. У него душа кипела, как котел, все бурлило внутри. Если он любил, то любил, как Ромео! Если он ненавидел, то НЕНАВИДЕЛ!»

Дмитрий Месхиев: «Паша был очень счастливый человек. Ему удалось поймать в жизни то, что редко кому удается, — он поймал красоту и удовольствие жизни! Он умел получать удовольствие от всего: от покупок, от еды, от работы, от семьи, даже от лечения в кардиоцентре — во всем он умудрялся найти кайф! Есть люди, которые устраивают себе такую жизнь, а Лебешев просто таким родился. Конечно, Паше везло, но ему должно было везти — людям, которые так широко живут, должна сопутствовать удача. И она у него была. Поэтому он не хотел менять свою жизнь, даже когда ему сделали операцию на сердце, — он решил, что самое страшное уже позади…»

Эдуард Гимпель: «Лебешев — это настолько мощная, неординарная личность, что рассказывать о нем бесконечно сложно. Не так давно в разговоре с цветоустановщицей Боженой Масленниковой, обсуждая характер изображения очередной картины, Никита Михалков произнес: «А помнишь, как у Пашеньки?» И это — самая высокая оценка и памяти, и мастерства Лебешева».

Юрий Любшин: «Павел Тимофеевич — мой кумир. Для меня он — гений, Моцарт. А его искусство — музыка, неповторимая, тонкая, завораживающая. Я его фанат и не стесняюсь признаться в этом. Он был мне и товарищем, и «отцом», который защищает своего «сына» и помогает ему. Всем, чего я добился в своей работе, по большому счету я обязан ему. У меня он вызывал такую любовь и почтение, что я никогда не мог сказать ему «ты», хотя мои друзья-операторы, даже более молодые, чем я, называли его просто Паша».

Олег Басилашвили: «Присутствие таких людей в искусстве держит планку, ниже которой опускаться просто стыдно. Если бы Паша увидел некоторые нынешние фильмы и сериалы, снятые неизвестно кем неизвестно зачем и абы как, — всю эту чертовщину, которая заполонила наш кино- и телеэкран, то он, наверное, второй раз ушел бы от нас. Сейчас, к сожалению, нет того высочайшего образца киноискусства, который создавал и поддерживал своими работами Паша Лебешев».

Родион Нахапетов: «Лебешева любили и любят — и его творчество, и его самого. И эта любовь к нему говорит, мне кажется, о многом.

Бывают люди, которые, уходя, оставляют печальный образ — мы знаем, что этого человека больше нет, он умер. А Павел Тимофеевич, Паша… Иногда на съемках, когда долго ставится свет, я невольно поглядываю на часы и думаю: «Был бы сейчас Паша, мы бы уже снимали…» Или в конце съемок вдруг проголодаешься, и на память приходят аппетитные лебешевские застолья. И когда вспоминаешь о нем, то воспоминания эти удивительно зримы: он сразу появляется — благодушный, добрый, с поблескивающими линзами очков. Для меня он остается живым человеком, с которым после многочасовых труднейших съемок можно посидеть за столом, вкусно поесть, выпить и поговорить…»

Михаил Жердин: «…Не хватает сейчас такого человека в российском кинематографе — не оператора даже, а именно ЧЕЛОВЕКА. Порой его маска защитная производила на людей большее впечатление, чем сам Тимофеич — такой, какой он был на самом деле: нежный, трепетный, ранимый, добрый. Я благодарен судьбе, что она свела меня с таким изумительным, красивым человеком, как Павел Тимофеевич Лебешев, великий русский оператор. Для меня он был очень-очень светлый человек».

Денис Евстигнеев: «Если бы в моей жизни не было Лебешева, я бы не работал на «Мосфильме», а значит, судьба моя творческая сложилась бы иначе. Я бы не видел его картин, а значит, я бы не сделал своих. И у меня бы не было такого товарища — я его с легким сердцем могу назвать товарищем (хотя у нас большая разница в возрасте), — такой личности в моей жизни. Личности действительно уникальной. Павел Тимофеевич — человек со счастливой творческой судьбой. Может быть, одному из немногих ему удалось реализовать себя полностью в том деле, которым он занимался…»

Ломер Ахвледиани: «Очень тяжело без Паши. Тяжело. Паша был редким человеком. Он был заметным в любой компании, он был самим собой в любой компании, он был принципиальным в своем отношении к профессии, к искусству вообще. Он был настоящим мужиком. И прекрасно понимал, что является значительной фигурой в своей профессии: «Да, я знаю — я гений!» Это было так. В нем это было от Бога».

Юрий Любшин: «В моем телефоне есть запись «Лебешев». Я не могу заставить себя стереть ее. Я нечасто звонил ему. С одной стороны, теперь я не могу себе этого простить, а с другой — он был слишком велик для меня, чтобы беспокоить его по пустякам. Но для меня он жив, просто уехал куда-то на время и должен вернуться. Потому что такие люди, как он, не умирают».

Никита Михалков: «Я его вспоминаю часто. Его образ. Паша — это почти имя нарицательное, некая субстанция, неопределимая словами, но у нее есть знак, цвет, запах… Паша — это целая планета, огромная часть жизни, очень насыщенная, полная всяких катаклизмов, но и радостей тоже».

Александр Адабашьян: «…Полагаю, что Паша был вполне счастливым человеком — он делал то, что ему нравилось, и был в своем деле успешен, общался исключительно с людьми, ему приятными. Даже если (последнее время такое случалось довольно часто) общение с кем-то было продиктовано необходимостью, он как-то умудрялся себя уговорить и найти в них что-то хорошее. Было огромное количество людей, которые его любили, и он это чувствовал».

Владимир Досталь: «Лебешев был настоящий самородок — вне поколений и веяний времени. Конечно, так, как он жил, он сократил себе жизнь лет на двадцать. Хотя, на мой взгляд, творчески он реализовывал себя полностью. Он — Планета Лебешев и сам — один — на этой планете себе хозяин!»