Спустя еще несколько дней на пески старого русла вернулся холодный ветер, ударил тридцатиградусный мороз, все лужи и болотца на участке замерзли. Набираешь воду из лагерного колодца — надо сразу перелить в котелок и поставить на огонь, иначе затянет льдом. Сегодня спит человек под одеялом, завтра смотришь — уже покойник. Или с голоду помер, или околел. Люди совсем обессилели, едва переставляли ноги, покойников больше не хоронили на пустоши за лагерной стеной. Не было сил долбить ямы в промерзшей земле. И живые больше не боялись мертвых. Выделили покойникам отдельную комнату, относили туда, укладывали на койку. Сначала каждому покойнику полагалась своя койка, но скоро их начали укладывать по двое. А после сваливали по трое, а то и по пятеро на койку. После смерти человеческое тело леденело, нести его было все равно как нести деревянный столб, на койку труп ложился с глухим стуком, а о соседние трупы бился звонко, как ледышка о ледышку.

Из-за холода никто больше не ходил в поля собирать коренья и семена — чего доброго, подует ветер, оторвет от земли, ударит о землю. Упадешь и уже не встанешь. Ветер от Хуанхэ днем надрывался бледно-серыми стонами, как мужчина, что оплакивает свою потерю, а ночью истошно завывал, как женщина до хрипоты завывает на родной могиле. Мальчик заложил свою дверь засовом, заколотил окна и третий день не показывался наружу. Ученый подошел ко мне и сказал:

— Скоро мы перемрем в казармах не от голода, так от холода.

Я говорю:

— Бесхозные койки надо пустить на дрова.

И в полдень, когда солнце немного пригрело, Ученый вышел во двор, встал перед казармами и объявил:

— Ночью ложимся спать по двое, мужчины с мужчинами, женщины с женщинами. Свободные койки пускаем на дрова, греемся у костров.

Потом Ученый спросил меня:

— Как думаешь, земляной пол у нас в казармах съедобный?

Я посмотрел на него с недоумением, Ученый горько усмехнулся и вышел во двор с новым объявлением:

— Ешьте кожаные ботинки или ремни, у кого остались, только заклинаю, не ешьте человечину!

Ветру, что гулял теперь по старому руслу, под силу было корчевать деревья с корнями, но на земле не осталось деревьев. Ветру под силу было выдуть из земли травы и коренья, но люди съели все травы и коренья на много ли вокруг. И ветру оставалось взметать песок, размахивать в воздухе огромным песчаным покрывалом. Солнце с луной исчезли, на зубах у нас постоянно хрустел песок, то и дело приходилось полоскать рот, сплевывать воду. Казармы уплотнялись, люди перебирались из своих комнат к соседям, спать теперь приходилось или в обнимку, или валетом, чтобы греться друг о друга, и люди старались держаться вместе со своими, с кем было о чем поговорить. Так я оказался в одной комнате с Ученым, Богословом и Правоведом. Мы взяли одеяла с коек покойников, утеплили ими свои постели, отломали у свободных коек ножки, разрубили каркасы, а вечером развели в казарме огонь, чтобы он грел нас до самого утра. Правовед пожертвовал в общий котел ботинки из свиной кожи, Ученый снял с пояса кожаный ремень, от которого был отъеден уже целый кусок, мы резали ботинки с ремнем на полоски и бросали полоски в посуду с кипящей водой. Когда становилось невмоготу, вылавливали из воды полоску, разжевывали и глотали, вытянув шею, чтобы приглушить голод, а после забирались под одеяло и молчали, не шевелились, берегли силы, грелись — боролись с холодом и песчаным ветром. Однажды ночью костер догорел, но никому не хотелось вылезать из-под одеяла и рубить новую койку, каждый боялся, что работа вытянет из него последние силы, боялся упасть и больше не подняться, и мы упрямо кутались в одеяла, слушая, как северный ветер колотится в двери и окна, скрипит стропилами, царапает песком двери, рамы и стены. Я услышал, как Богослов на соседней койке повернулся с боку на бок и сказал:

— Эй! Спите?

— Нет, — отозвался Ученый.

— Чувствую, Бог людей прибирает, — сказал Богослов. — Как при Великом потопе на заре творения. — Богослов хотел еще что-то сказать в подтверждение своего тезиса о том, что Бог прибирает людей, но Ученый кашлянул, и Богослов умолк. В казарме мигом повисла тишина, слышались только завывания ветра, а люди молчали, будто гробы в могилах. Я знал, что своим кашлем Ученый хотел предупредить товарищей. Сказать, что мне нельзя верить. И тогда я разжал руки, которыми прижимал к себе ступни Ученого, перестал греть его ноги своим теплом, повернулся на другой бок и притворился, будто давно сплю. Я забыл, что Ученый тоже прижимал к своей груди мои ноги и согревал меня своим теплом. Но было уже поздно. Я отпустил ноги Ученого и высвободил свои ноги из его объятий. Я не мог повернуться и снова прижать к себе его ноги, тогда бы Ученый понял, что до сих пор я не спал, а только притворялся спящим. Ноги мои, отлепившись от груди Ученого, мигом замерзли, холод пробирался в щели между одеялом и тюфяком, и пока я раздумывал, не подмять ли одеяло ступнями, чтобы согреться, Ученый вдруг пододвинулся ближе, подоткнул одеяло и снова обхватил мои ноги руками.

И тепло хлынуло от его груди к моим ногам. Мы полежали в тишине, я разглядывал лунный свет в окошке, похожий на мутную желтую воду. Луна засияла ярче и снова померкла, тогда я собрал свое одеяло, перелег головой к голове Ученого, притянул его к себе и шепнул на ухо:

— Есть разговор.

Тут только я заметил, что рослый и плечистый Ученый высох до костей — сквозь теплые кальсоны и кофту в меня упирался частокол его острых мослов.

— Знаешь, как Пианистка сохранила румянец на щеках? У нее любовник на другом участке. Он дает ей еду.

Ученый вдруг сел:

— Ты сам видел?

— Я за ней следил, они встречаются во второй печи девяносто восьмого участка, после каждого свидания он отсыпает Пианистке бобов и дает лепешку.

Ученый смотрел в окно и молчал.

— Он из военных, заведует девяносто восьмым участком.

Ученый по-прежнему не отзывался, его молчание походило на черное полотно.

— Пианистка приносила тебе еду, прятала у тебя под одеялом, но я приходил раньше и все съедал.

Ученый обернулся, и в темноте его лицо казалось похожим на повисшую в воздухе доску.

— Я все верну. — Я уселся рядом и убежденно сказал: — Я съел половину твоей лепешки, но верну целую или полцзиня каленых бобов. Я знаю, как выбить еду из этого военного.

— Оставь. — Ученый медленно лег и проговорил бесцветным голосом: — Время такое, каждый выживает как умеет. — И он потянул меня за кальсоны, два месяца как не стиранные, чтобы я тоже ложился: — Давай спать. Будем спать вместе, не замерзнем.

И я снова улегся в обнимку с Ученым, я был на полтора года старше и прижимал его к себе, как родного сына. Ученый был выше меня на целую голову и обнимал меня, как обнимают младшего брата, мы упирались друг в друга острыми костями, и тепло лилось от одного к другому, словно согретая вода. Богослов и Правовед на соседней койке забрались с головой под одеяла, отчего дыхание их казалось мутным, словно грязная вода, что сочится сквозь трещины в камне. Тяжелый посвист уснувших соседей постепенно усыпил и нас с Ученым.

Той ночью костер потух, но мы с Ученым согрели друг друга и проснулись, когда солнце давно светило в окно.

— Спите! — расталкивал нас Правовед. — А Богослов помер! Все спите! А Богослов помер!

Вздрогнув, я накинул куртку, сунул ноги в башмаки, шагнул к соседней койке и потряс Богослова за плечо, но это было все равно как трясти каменную колонну. Ученый поднес ладонь к носу Богослова и услышал раздраженный голос Правоведа:

— Я сразу проверил — не дышит. Он еще до рассвета помер, утром у меня ноги замерзли, смотрю: он лежит на боку, а одеяло его на пол упало. Уронил одеяло и околел.

Мы с Ученым стояли над койкой Богослова. Лицо Богослова холодно синело, точно лед, сковавший глубокое озеро.

— Что будем делать? — посмотрел на меня Ученый.

— Понесем в мертвецкую, — ответил я, глядя на Богослова.

Мы завернули Богослова в одеяло и понесли в мертвецкую. Западные комнаты во всех четырех казармах теперь отвели под мертвецкие: солнце туда заглядывало редко, углы продувало северо-западным ветром. Оказалось, невысокий Богослов, при жизни худой, точно хворостина, после смерти сделался тяжелым, как каменная плита. Я нес его за ноги, Ученый — за плечи, до мертвецкой было два десятка шагов, но от усталости нам пришлось остановиться на середине пути и сделать передышку. Из мертвецкой веяло ледяным, пронизывающим холодом, словно мы стояли на пороге ледохранилища. Мы положили Богослова на койку под окном выстуженной мертвецкой, рядом с семью другими покойниками. Ученый начал пересчитывать трупы, досчитав до тринадцати, обернулся ко мне и сказал:

— Это еще ничего. Я думал, будет больше.

Правовед принес имущество Богослова: зубную щетку в стаканчике, старые башмаки, красную книгу государственного руководителя с самого верха, сложил все под одеялом Богослова, улыбнулся нам и протянул ладонь с горсткой красных цветков:

— Двадцать семь штук, давайте разделим поровну.

Правовед глядел на меня.

— Забирай себе, — великодушно сказал я. — Чувствую, мне тоже голода не пережить.

Усмехнувшись, Правовед ссыпал красные цветки себе в карман и извлек оттуда бумагу, сложенную конвертом:

— Нашел под подушкой Богослова. — Он развернул бумагу, и мы увидели разноцветный образ Девы Марии. Краски были приятные, хоть и потускневшие от времени, края ровные, только на месте глаз Девы Марии зияли две дыры, словно два черных бездонных колодца, а по краю образа, в стороне от черных колодцев, виднелась карандашная надпись рукой Богослова: «Ненавижу. Ты сделала из меня преступника!»

Правовед посмотрел на нас с Ученым и спросил:

— Это тоже к нему положить?

Подумав, Ученый с треском разорвал образ и ссыпал клочки у изголовья Богослова, потом достал из-под одеяла красную книгу, расцепил оледеневшие пальцы покойника и вложил в них книгу, чтобы Богослов унес ее с собой.

А выйдя из мертвецкой, мы услышали со двора резкий крик Докторши — она кричала надсадно, из последних сил, но все равно вполголоса, будто не открывая рта:

— Мужчины! Помогите труп отнести! Мы его не поднимем!

Мы с Ученым переглянулись и пошагали на крик, покачиваясь, точно воздушные змеи на веревочках.