Думали, теперь, когда зону перевоспитания посетил руководитель с самого верха, все беды останутся позади, начальство потянет за ниточку и мигом распутает весь клубок. По крайней мере, люди перестанут голодать, лагерю вернут прежнюю норму пайка. Но начальство уехало, оставив Мальчику два мешка с мукой (сто цзиней пшеничной муки и сто кукурузной), а больше ничего не изменилось, словно никто и не приезжал. И опять до самого горизонта расстелились белое отчаяние и обреченность.

Снег почти сошел, только в болотистых низинах и в тени у холмов виднелись белые островки на промерзшей домертва земле. Из двухсот цзиней муки каждый заключенный получил по стаканчику меньше двух лянов, спустя несколько дней мука закончилась, и на участке снова воцарился голод. А что еще хуже, заключенных лишили даже ляна бататной муки в день. Наверху сказали, народ голодает, теперь не до зоны перевоспитания. И люди остались вовсе без пайка, людям приходилось самим искать себе пропитание. В начале двенадцатого месяца от голода умер первый заключенный: еще вчера соседи видели, как он ворочается под одеялом, и вдруг смотрят — лежит на койке мерт-вехонький. Покойник был научным сотрудником в провинциальном отделении Академии сельскохозяйственных наук, изучал новые сорта злаковых культур, руководил посевной на опытном поле, с которого участок обязался снять десять тысяч цзиней пшеницы, но сам первым умер от голода — судьба, жестокая судьба. Ученый собрал людей копать могилу на пустоши за лагерной стеной, там и похоронили нашего Агронома, а когда разбирали вещи, нашли под подушкой конверт с целой пригоршней красных цветков, заработанных после пожара, посчитали — семьдесят штук. Целых три звезды, если обменивать.

Соседи Агронома сожгли конверт с цветками на его могиле. Кто-то сказал: жалко, что сгорят, но Ученый окинул его сердитым взглядом, и цветки сожгли, отправили следом за Агрономом в иной мир. Вот и на девяносто девятом участке случился первый покойник — само собой, теперь люди места себе не находили от тревоги, соседи Агронома перебрались с вещами в другие комнаты. Ученый снова пошел по казармам, держась за стены: «Не спите, не ждите голодной смерти, идите в поля копать коренья». И люди, пошатываясь, медленно разбредались по полям, копали коренья, искали кукурузные стебли, которые не успели перегнить с осени, ныряли в заросли сорной травы и терпеливо перебирали травинки, пытаясь отыскать в зарослях сухие ягоды или семена. Утреннее солнце согревало землю, и люди плелись за ворота. Кто-то не мог идти и выползал за ворота на карачках, как собака. В полях люди садились на корточки, вставали на колени, чтобы легче было искать ягоды и копать коренья, и напоминали стадо овец на выпасе. Когда солнце клонилось к закату, возвращались в лагерь — кто пешком, а кто на карачках, словно овцы, что смирно возвращаются с выпаса в свой загон. Но тем вечером, когда люди пешком или ползком возвращались к лагерным воротам, кто-то заметил, что могила Агронома разрыта, одеяло, в котором он лежал, развернуто, а бедра и живот покойника зияют дырами, словно земля, в которой поковыряли лопатой.

Люди начали тайком есть человечину.

Закат прогонял с земли зыбкое дневное тепло, алое зарево пряталось за хмурыми облаками, северный ветер с визгом и стрекотом метался по серой равнине. Не знаю, кто первым увидел разрытую могилу, но когда Ученый с Богословом протолкались вперед, остальные закл юченные с побелевшими от страха лицами уже стояли вокруг, будто посетители анатомического музея. Люди не могли поверить, что один из них съел человечье мясо. Пианистка, Докторша и другие женщины, увидев разрытую могилу и зияющий проединами труп, упали на корточки и скорчились в рвотных судорогах. Ученый, опираясь на палку, протолкался вперед, глаза в запавших глазницах почернели, он глянул на могилу, швырнул палку о землю, и лицо его сделалось красным и сизым от прилившей крови. «Ученые люди, мать твою в душу, а жрут человечину!» — он обернулся, обвел глазами толпу, словно хотел отыскать того, кто раскопал могилу и отъел куски от Агронома. Под взглядом Ученого люди испуганно вжали головы в плечи, а он вдруг отвел глаза и широким шагом двинулся к воротам участка, и воздух под его ногами так свистел, будто он вовсе не голодает. Но, сделав несколько шагов, Ученый схватился за серую лагерную стену и встал, чтобы перевести дух и утереть с лица сверкающий бисер испарины.

Остальные заключенные во главе с Богословом брели к воротам следом за Ученым — одни быстрее, другие медленнее. На четвереньках больше никто не полз, все поднялись на ноги. Словно поняли, что сейчас случится, и в ногах появились силы, и люди шагали следом за Ученым и Богословом, стараясь не отставать, чтобы увидеть все с начала до конца.

Отдышавшись, Ученый завернул за угол, миновал ворота, еще раз передохнул и двинулся прямиком к последней казарме. Все оказалось именно так, как он представлял: добравшись до последней казармы, Ученый толкнул дверь, и люди разом застыли у порога. Двое заключенных из первого отряда утром не пошли вместе со всеми копать коренья и искать ягоды, а остались в казарме. Один возглавлял отдел культуры в провинциальной управе, второй занимал пост замминистра просвещения. Вообще-то они сами были начальством и отдавали распоряжения, но пока они были начальством и отдавали распоряжения, кто-то отдал распоряжение отправить их на перевоспитание, и они сделались преступниками. Утолив голод человечиной, преступники достаточно окрепли, чтобы перекинуть веревку через поперечную балку и повеситься на разных ее концах. Аккуратно одетые и причесанные, они висели под потолком, таращась на застывших в дверях солагерников. У окна на очаге из камней стоял ржавый щербатый тазик с мясным бульоном, и зола в очаге еще не остыла.

Ученый шагнул внутрь, пнул тазик, увидел на столе у окна конверт, развернул его и нашел внутри несколько десятков малых цветков, две большие пятиконечные звезды и лист белой бумаги, на котором простым карандашом было написано:

«Простите, это мы съели Агронома. Голод отступил, а у нас появились силы первыми отправиться в путь. Жизнь угаснет, как огонь в лампе, и больше нам не придется проходить перевоспитание. Хотите прожить подольше, съешьте и нас тоже. Одна просьба, когда нас съедите, закопайте где-нибудь наши кости и дайте знать родным, чтобы кости потом увезли домой.

Спасибо, товарищи, цветки и звезды оставьте себе».

Пока Ученый читал письмо кадровых работников, сизый багрянец на его лице бледнел. Он тихо стоял на месте, затем Богослов спросил: «Что они написали?» Ученый протянул ему записку. Богослов пробежал бумагу глазами и передал дальше. Записка перекочевала во двор, кто-то из прочитавших сказал: «Надо их снять». И мы сняли своих товарищей, наевшихся перед смертью человечины.

— Пусть Мальчик на них посмотрит, — сказал я Ученому, когда люди собрались идти копать могилу. — Иначе подумает, что они сбежали.

Поколебавшись, Ученый оставил кадровых работников лежать на своих койках и отправился с новостями к Мальчику. Солнце почти скрылось, последние красные отсветы напоминали пятна крови, впитавшиеся в землю. И Ученый, покачиваясь, ступал по кровавым пятнам, словно голодный мотылек, что порхает над кровавой лужей. В кишках его клокотало от голода, казалось, будто мощный поток уносит с собой все внутренности. И хуже голода была боль, крутившая кишки. Он прижал руки к животу и с силой надавил вниз, чтобы токи перетекли от живота к ногам и можно было двигаться дальше. В песке у Мальчиковой двери копался воробей, и Ученый решил на него поохотиться. Он сглотнул, подобрал с земли камень размером с грецкий орех, встал поровнее и запустил в воробья, но камень упал, далеко не долетев до цели. У Ученого не осталось сил даже бросить камень. Воробей покосился на него, насмешливо чирикнул, вспорхнул и улетел. Добредя наконец до места, где сидел воробей, Ученый заметил в раскопанном песке два катышка сухого воробьиного помета. Он подобрал катышки, каждый не больше рисинки, и не раздумывая отправил в рот. Не знаю, каким на вкус оказался воробьиный помет, но Ученый сморщился, вытянул шею и сглотнул.

— Съедобно? — спросили его доплетшиеся следом Богослов, Докторша и Пианистка.

— Еще как, — отвечал Ученый. — Воробьи зимой клюют одни семена, семена чистые.

И они подошли к дому Мальчика, сначала припали к окну, прислушались, но ничего не услышали, и Ученый постучал, а когда дом отозвался смутным шорохом, толкнул дверь и вошел. И точно так же, как получасом раньше, когда распахнулась дверь в казарму с повешенными кадровыми работниками, Ученый, Богослов и Пианистка резко застыли на пороге. Но застыли не с ощущением холода на спине, как бывает, если видишь покойника, а застыли, ослепленные багряным светом. Мальчик не умирал от голода, у Мальчика запали глаза, но лицо источало свет. И вся комната Мальчика источала свет. В последних закатных лучах, пробивавшихся сквозь оконную бумагу, люди увидели, что Мальчик лежит на кровати. А кровать, стена у кровати и стул в изголовье утопают в грамотах и наградных цветках, которые начальство выдало Мальчику взамен сгоревших. Стена над кроватью Мальчика была оклеена ровными рядами блестящих прямоугольных грамот, а красные цветки из шелка, тафты и бумаги, цветки средние, большие и малые, крепились к шпагату. Шпагат тянулся кругом всей кровати, опутывая стул у изголовья, и даже ножки кровати скрывались за красными цветками. Кровать Мальчика тонула в багрянце, в красный цвет были покрашены и простыни, и даже одеяло было красным с пурпурным отливом; Мальчика со всех сторон окружала краснота, и казалось, будто постель его объята огнем. Мальчик был похож на святого младенца, рожденного из пламени. Он полулежал среди красных цветков и красного сияния, укрытый одеялом, на стуле у изголовья стояла чашка с калеными соевыми бобами и чашка с кипятком. Из-за голода аромат каленых бобов казался еще резче, он свивался в кольца, расплывался по комнате. Мальчик сидел в постели, устроив на коленях книжку с картинками, одной рукой перелистывал страницы, другой таскал из чашки каленые бобы, а когда от бобов в горле становилось сухо, отпивал горячей воды из другой чашки. Вот так Мальчик сидел в постели, разглядывал картинки и жевал бобы, когда в комнату вошли Ученый с Богословом и Пианисткой, сначала глаза вошедших обожгло багрянцем, а после все взгляды устремились к чашке с калеными бобами.

— Еще двое умерли от голода, — сказал Ученый. — А перед смертью человечины наелись.

Мальчик отложил книгу, сел в кровати:

— Я недавно был наверху. Наверху сказали, у нас на девяносто девятом участке меньше всего голодных смертей, наградили меня калеными бобами.

— Угощайтесь. — И Мальчик повел глазами на чашку с бобами.

— Люди тайком едят человечину, — повторил Ученый.

— Наверху сказали, — Мальчик перевел взгляд налицо Богослова, — главное, чтобы все оставались на своих участках.

— Без пайка мы скоро околеем от голода.

— Знаю, наверняка будут попытки сбежать. Но куда вам бежать? Наверху сказали, сейчас весь мир голодает, а у нас земли много, людей мало, затянем пояса потуже, переживем голодную зиму.

Ученый вперил глаза в лицо Мальчика:

— Разве можно, чтобы люди ели людей?

Мальчик перелистнул страницу книги:

— В былые времена тоже случился великий голод, много народу перемерло. И великий потоп, когда почти все утонули. Выжил только Ной и его семейство.

Ученый хотел еще что-то сказать, но вместо этого молча постоял в комнате, залитой багрянцем, и вышел вон, словно на ходулях. На пороге обернулся и кивнул нам с Богословом и Пианисткой, чтобы шли за ним.

И мы пошли за ним.

Но у самой двери Богослов замешкался, пропустил Пианистку вперед, а сам вдруг шагнул к кровати Мальчика, косясь на чашку с бобами, вдохнул поглубже бобовый аромат, взглянул на книжку с картинками, узнав свои «Библейские истории», натужно засмеялся, порылся за пазухой и достал оттуда пухлый конверт, вытащил из конверта ело-женный вчетверо листок, развернул — и новый образ Девы Марии вспыхнул среди багрянца.

— Это последняя, — неловко усмехнулся Богослов. — Честное слово, больше нет. Дай мне пригоршню бобов, и я растопчу Деву Марию, выколю ей глаза, лицо порву на клочки и проглочу, чтобы оно превратилось в дерьмо, а еще сделаю, как ты велел, и помочусь на образ.

Косясь на Мальчика, Богослов взялся правой рукой выковыривать сверкающий глаз Девы Марии и в самом деле проделал на месте глаза дырку, и вырванный глаз Девы Марии упал клочком на пол. Но когда Богослов принялся за второй глаз, желтый отсвет багрянца на лице Мальчика сменился сизой чернотой, Мальчик бросился к миске, зачерпнул пригоршню бобов и швырнул в Богослова. Не успел Богослов разделаться со вторым глазом, как дробь каленых бобов ударила его по лицу и груди, рассыпалась по комнате.

Мальчик молчал и свирепо буравил глазами руки Богослова.

Вздрогнув, Богослов оставил в покое второй глаз, покосился на Мальчика, секунду помешкал и бросился собирать с пола каленые бобы, собирать и заталкивать в рот, и зубы Богослова, перемалывая каленые бобы, стучали, будто молотки по каменным плитам.