От участка до берега Хуанхэ больше восьмидесяти ли.

Больше восьмидесяти ли, летом затянутых болотами, а зимой — сухими замерзшими солончаками. Поднялись мы до зари, но тронулись в путь через солончаковую равнину только после рассвета. Густое солнце разливалось над восточным горизонтом, словно жидкое золото, что склеивает небесную и земную твердь. Над песками стелились холодные сизые птичьи крики. Сначала закричала одна птица, следом другая, но стоило зимнему небу вспыхнуть в ответ ослепительным светом, и одинокие крики слились в длинную лазурную гряду.

И солнце изливало свет.

И пески сливались белизной с солончаками.

И лица людей, спины людей обливались потом.

Навьючившись скатками с постелью, дорожными мешками, котелками и чашками, разложив по телегам рис, муку и другие продукты, профессура выступила в поход к берегу Хуанхэ. Мальчик легкокрылой пташкой летел впереди, вел людей той дорогой, которой прошел с Лаборантом, и мы все время шагали строго на север, огибая пересохшие по зиме солончаки. Посреди голых песков местами торчали кочки, поросшие осокой, из которой выпархивали воробьи и другие птахи, летели над землей или взмывали к самому небу, и звонкий лазурный щебет напоминал визг женщины, откусившей острого перца.

Люди шагали по бескрайнему дикому простору, вытянувшись длинным клином, словно стая диких гусей, что одиноко плывет по безбрежному поднебесью. Белый гнилостный запах осоки, едкий запах соли и щелочи, древесный запах тополей, вязов и терновых кустов, запах утренней земли, согретой теплым светом, и морозный запах зимнего воздуха рождали ни на что не похожий желтый, белый, щелочной, сернистый дух дикой пустоши, клубившийся в воздухе невидимо, но густо.

Впереди катилась телега с красным знаменем, и знамя гордо реяло, звонко плескалось на ветру, так что казалось, будто где-то рядом шумит река. Люди растянулись в длинные извилистые шеренги, назад то и дело летели крики «Догоняй!», «Живее!», «Отставшим штраф — красный цветок». Последними шли Ученый и Богослов. Ученый опирался на палку и волочил по земле больную ногу, будто мешок с песком, а Богослова отрядили помогать, присматривать, чтобы Ученый не отставал от строя и обязательно шел дальше.

— Ты человек образованный, даже «Капитал» редактировал, — говорил Богослов. — Знаешь, сколько тягот обрушилось на народ Израиля, когда Моисей повел их из Египта?

Ученый ничего не говорил, молча ковылял дальше.

— Бог весть сколько народу умерло по дороге от голода и усталости, люди шли дни и ночи напролет, год за годом шли и никак не могли выйти из Египта, не могли добраться до Земли обетованной. А нам… — Богослов перекинул дорожный мешок с левого плеча на правое, взял у Ученого зеленую брезентовую сумку, — идти всего восемьдесят ли; если поторопимся, засветло будем у берега Хуанхэ.

И никто не отставал от строя. К полудню среди песков завиднелось небольшое озеро. Вода была затянута льдом, разросшийся летом камыш торчал изо льда сухими неряшливыми пучками, словно растрепанные волосы, никогда не знавшие расчески. И люди расселись на берегу отдохнуть, наломали шутя, согрели воды, съели паек и двинулись дальше на север. Кто больше не мог идти, садился в телегу с продуктами, но взамен отдавал заключенному, толкавшему телегу, один или два красных цветка.

Весь день люди шли почти без отдыха и к середине пути набили себе мозоли. Стали выбрасывать из дорожных мешков ненужные вещи. Докторша достала стетоскоп и тонометр, которые до сей поры прятала в сумке, и повесила на придорожный терновник, — если кто надумает умирать, стетоскоп все равно не поможет.

К наступлению сумерек оставшаяся позади дорога была усеяна башмаками, носками, старыми шапками, черенками от лопат, рукоятями от молотков, среди прочего лежали и новые женские брюки. Отряды больше не могли идти, но я не слышал, чтобы отставшие стонали и жаловались. Профессор рядом со мной в отчаянии опустился на землю у дороги, когда по передним рядам пролетела весть:

— Вон она! Дамба! Серая полоса над землей, где солнце садится!

Весть передавали назад, и в конце она звучала так:

— Первых наградят пятью малыми цветками, последних оштрафуют на пять цветков. А кто придет самым последним, будет разводить костер и варить на всех ужин.

И люди вдруг снова зашагали быстрее, а молодые постепенно перешли с шага на бег и понеслись к дамбе Хуанхэ, озаренной закатным светом, словно бегуны на финишной прямой. В уши вонзалась трескотня веток и сухой травы. Размахивая красными знаменами, люди бежали вперед, выкрикивали лозунги, распевали песни, и знамена сгустками пламени реяли над головами. В конце даже Богослов опустил сумку Ученого на песок, обронил на бегу: «Не обессудь!» — и посеменил догонять остальных. Мужчины и женщины, юноши и старики, преподаватели и профессора мчались вперед, точно табун лошадей, к неминуемой победе, смех и гиканье волна за волной катились по пескам, сминая под собой тысячелетнее безмолвие берега Хуанхэ. И берег Хуанхэ пришел в кипение. Кто-то из молодых преподавателей первым добежал до берега, остановился у плавильной печи, которую сложили Мальчик с Лаборантом, и стал размахивать знаменем над головой, и крик его был таким краснопламенным, что даже заходящее солнце казалось бледным и безжизненным, будто дым, что стелется над далекой сигнальной башней. А Ученый, ковылявший последним, поднял с песка свою брезентовую сумку, посмотрел на людей, которые со всех ног неслись вперед с лозунгами, гиканьем и красными знаменами, оцепенело пожевал губами, и лицо его затянуло оторопью, как солончаки затягивает зимним туманом.

Я нарочно отстал и, подхватив сумку Ученого, сказал:

— Почти пришли, можно не торопиться. Ученый посмотрел на меня, улыбнулся и растроганно пробормотал: «Спасибо!» Я не услышал в его голосе презрения или насмешки. Ведь они с Пианисткой пока не знают, что попались начальству из-за моей «Истории преступных деяний».