Вернувшись в наш лагерь, я первым делом вижу А-Шука, который вынимает листики из заварочного чайника. Так вот для чего нужна была та лопаточка! Рядом с ним сидят Элоди, Кэти и Хэрри и уминают

Элоди смотрит на меня. Я говорю ей спасибо. Я очень благодарна ей за блокнот, который она оставила для писем нашим безвременно ушедшим родственникам. Она кивает, продолжая жевать.

Франческа протягивает мне мою порцию омлета.

— С военного грузовика раздавали еду на Станиан-стрит. Нейт… э-э… мистер Фордхэм… — она вмиг заливается краской и тут же косится на директрису Крауч, — и мистер Чэнс добыли для нас эти ящики, что очень мило с их стороны.

— А вот эти имбирные пряники от мистера Чэнса для тебя, — улыбаясь говорит Кэти. Она протягивает мне перевязанный ленточкой пакет с ароматными пряниками.

Обеденный стол с канделябрами не удивил директрису Крауч, но при виде пряников ее брови взлетают чуть ли не под облака.

Теперь моя очередь заливаться краской от смущения. Я изо всех сил стараюсь оставаться невозмутимой и молча ем омлет. Сейчас самое время поговорить о нашей затее со второй вечеринкой.

— Мисс Крауч, вчера у нас получилась такая хорошая вечеринка! И мы хотели бы повторить наш успех сегодня.

— Сегодня? Но девочкам пора ехать домой!

Франческа снимает котелок с огня:

— Мы можем приготовить что-нибудь другое. Здесь же еще полно голодных людей.

— Конечно, приготовим из того, что есть в этих ящиках.

— Готовить для людей здесь — это не то же самое, что готовить для солдат или гостей ресторана, — пытается убедить директрису Франческа. — Вы же видели вчера, мисс Крауч, как бережно люди брали еду. Вечеринка объединила их — таких разных. Это было для них сродни причастию.

Директриса пожимает плечами, и ее зрачки снова сужаются. Я отставляю тарелку с омлетом.

— Люди были убиты горем, а мы помогли им начать снова улыбнуться. И даже танцевать.

— Да-да! И петь! — Кэти подмигивает Хэрри.

— А что ваши родители, мисс Беллини?

— Мой брат поручил меня заботам лейтенанта Макговерна, и тот знает, где меня найти, — саркастически улыбаясь, говорит Франческа.

— Не пренебрегайте отношениями с лейтенантом Маркусом Макговерном, — строго говорит директриса. — Он, конечно, по-юношески горяч, но пытался проявить заботу о вас, хотя и очень неуклюже.

Франческа опускает глаза:

— Да, мэм.

Кэти молитвенно складывает руки:

— Я точно знаю, что бабушка уже выехала за нами, и я уверена, что она доберется сюда быстрее, чем мы с Хэрри до Техаса.

— Мне жаль, мисс Киннли, но я хочу, чтобы вы и мисс Винчер проводили мисс Бьюргард домой. Сестры из Бостона едут в северо-восточном направлении, а вам троим надо на юг, и я не хочу, чтобы мисс Бьюргард добиралась домой одна, особенно в ее подавленном состоянии. Я забронировала вам всем билеты на поезд сегодня вечером.

— Да, мисс Крауч.

Кэти и Хэрри разочарованно переглядываются.

Воцаряется гнетущая тишина. Использованная заварка отправляется в костер. Листья шипят, а потом начинают издавать очень приятный аромат.

Элоди берет себе еще омлета.

— Мы все же могли бы организовать вторую вечеринку. Меня не ждет семья. Там только папины коллеги, которые понятия не имеют, что я здесь. Лично я свободна и могу делать что пожелаю. Итого нас будет здесь трое.

— Четверо, — уточняет Джорджина, вылезая из палатки. Ее толстая коса похожа на корабельный канат.

— Что скажете, мисс Крауч? — заискивает Франческа.

Директриса оглядывает нас всех по очереди. Переведя взгляд на А-Шука, она тяжело вздыхает и садится.

А-Шук расставляет чашечки для чая на подносе, сделанном из обложки учебника по этикету.

— Дайте девочкам сделать то, что они хотят. У них столько потерь. Оставьте им это утешение.

Уголки рта директрисы опущены. Она еще раз тяжело вздыхает.

— Ну, я думаю… Если у нас, конечно, хватит еды.

Мимолетная улыбка пробегает по лицу Элоди. Франческа передает Джорджине ее порцию омлета и идет к ящикам.

— Тогда я начинаю составлять меню.

Кэти издыхает. Хэрри скребет ложкой по дну своей тарелки.

Я подсаживаюсь к ним:

— Одна китайская мудрость гласит: друзья никогда не говорят «прощай», только «до скорой встречи».

— Хорошо сказано! А вот бабушка в таком случае говорит: «А теперь кыш!»

— И все равно у нас еще есть время на последнюю прогулку вместе. Пойдемте приглашать всех на нашу вечеринку.

Сегодня мы постараемся оповестить о ней как можно больше людей. Может, отец услышит о «Кухне Мерси», воспитанницы колледжа Святой Клары. Тогда он сразу поймет, где меня искать.

А-Шук закатывает рукава и обращается ко мне:

— Перед тем как вы уйдете, не могла бы ты мне помочь? Принеси, пожалуйста, еще немного чайных листьев.

Его просьба — честь для меня. Хотя звучит довольно загадочно.

— Конечно, А-Шук.

Он медленно и грустно опускает веки, а морщины под его глазами то и дело увлажняются… Чувствуется, что у него на душе тяжело, хоть он и не подает виду. В Китае вообще не принято говорить о своих проблемах, ведь у собеседника и так забот хватает — зачем ему думать еще и о чужом горе? Что касается А-Шука, он всегда переносил все невзгоды стоически.

Кэти встает и протягивает руку Хэрри.

— Мы пойдем по плиточной дорожке, Мерси! До-гоняй, когда освободишься.

Я направляюсь к палатке А-Шука. Он, конечно, тоскует прежде всего о Томе. И он наверняка уже простил его. Иначе и быть не может. Особенно учитывая все обстоятельства. Нет смысла цепляться за ветку, если спиливают все дерево. Иногда для того, чтобы проявить свою любовь, нужно отпустить человека.

Здороваюсь с семейством Панг и ныряю в палатку А-Шука. Тент натянут туго, словно парус. Рядом с чемоданчиком лежит скатанное одеяло. Больше внутри ничего нет.

С трудом открываю чемоданчик. В нем лежат свертки в вощеной бумаге. От них пахнет землей. А-Шук собрал эти травы для Тома. И даже лучший чайный сервиз упаковал.

— Он скучает по тебе даже гораздо больше, чем ты думаешь… — шепчу я.

Из внутреннего кармана чемоданчика торчит какой-то сложенный листок бумаги. Узнаю каллиграфический почерк Тома. Видимо, это та самая записка, которую он оставил отцу на прощание. От одного вида почерка Тома у меня перехватывает дыхание. Эмоции льются через край: сожаление, любовь, злость, страх и осознание того, насколько я по нему скучаю… Хотя вот за последнее я и корю себя. Он же сказал: не жди меня. Так и сказал: не жди! Нельзя читать чужие письма. И все же… Может, А-Шук хотел, чтобы я нашла и прочитала эту записку? Он поэтому послал меня сюда? Хватаю листок и разворачиваю его.

Я только пробегу глазами — вдруг там сказано, где найти Тома?

Листок издает звук, до боли похожий на тот, что я слышала, когда мама цокала языком.

Я пропускаю те абзацы, где Том извиняется перед своим отцом и вспоминает мать. Я начинаю внимательно читать с того места, где вижу свое имя. И еще в этих строчках есть слово «сердце»:

Я долго думал о том, что ты сказал мне про Мерси. Ты прав, говоря, что она достойна более перспективного мужа и должна обязательно найти себе хорошую работу, а муж ее должен быть очень уважаемым человеком. Но ты же сам говорил: есть много способов вылечить кашель. Небольшой город ведет множество дорог.

Я не могу стать аптекарем, отец. Но это не значит, что я не смогу стать уважаемым человеком. Я буду честен и не стану вселять в Мерси никаких надежд. Я просто осмелюсь пойти своей дорогой и буду надеяться, что рано или поздно та приведет меня к ней.

Я роняю листок, словно он обжег мне руки. Том считал, что недостоин меня?! Мне смеяться или плакать?

Иногда. Том, ты действительно витаешь в облаках.

Я тяжело вздыхаю и перечитываю эти строки снова. Потом аккуратно кладу листок на место. Я должна была узнать это. Том так долго носил ложь, словно рубашку не по размеру, которая натирала ему шею. И я чувствовала, что он просто не мог так думать. А-Шук теперь считает себя виноватым передо мной. Получается, его слова заставили Тома уехать. Он вряд ли ожидал такого.

Когда я наконец вылезаю из палатки, полуденное солнце осушает слезы на моих щеках. Я чувствую себя как рыба, выброшенная волной на берег. Па-верное, всем заметно, как горят от радости мои щеки и как дрожит мой подбородок — теперь я еще больше беспокоюсь о Томе.

Все как тогда, на пляже, когда я поверила в то, что Том не любит меня. Но он сам в это не поверил. Он любит меня!

Я повторяю это снова и снова, пока не убеждаю себя в этом.

Голова моя идет кругом, но тут я замечаю Элоди, которая ведет под уздцы черную лошадь. Это Винтер, конь А-Шука! Я спешу к Элоди.

— Этого коня, похоже, никто не учил хорошим манерам, — говорит она, вытирая руку о свои штаны. — Обслюнявил меня всю, фу!

— Кто привел его?

— Мистер Круз.

Я бегу к нашему лагерю так, что только пятки сверкают. Люди с тревогой провожают меня взглядами. Может, у этого португальца есть новости об отце?

Три ящика поставлены треугольником. На одном сидит А-Шук, на другом — директриса Крауч, на третьем — мистер Круз. Он слегка отставил одну ногу в сторону, соломенная шляпа сбита на затылок. Он пропах дымом и потом. И хотя вид у мистера Круза довольно потрепанный, он все же улыбается.

— Я совсем не удивлен, увидев тебя здесь. Ты, как обычно, развлекаешь всех вокруг, пока мир рушится, — говорит он мне по-китайски.

Директриса смотрит на него как на двухголового дракона. Мистер Круз наполовину китаец, но выглядит скорее кик португалец — уж слишком большой у вею нос и слишком густые усы.

— А вот и Мерси, — переходит он тут же на английский — Рад тебя видеть!

— Ши-фу[25], вы видели моего отца? — выпаливаю я.

Мистер Круз качает головой:

— Нет, Ме́рси. О твоем отце никто ничего не знает. — Он достает из кармана блокнот. — Я вот здесь все записал. Похоже, наш комитет развалился. Нго и Просто Боб — в Джефферсон-сквер. Леджунг и Чоу, увы, не выжили.

Несколько мгновений я слышу только стук своего сердца. Мистер Леджунг и мистер Чоу были честными и добрыми людьми. Надеюсь, их смерть была быстрой. Хотя кто знает…

А-Шук задумчиво разглядывает свои прохудившиеся ботинки. У нас не принято при посторонних обсуждать погибших. Это считается неуважительным по отношению к мертвым.

Франческа энергично размешивает в миске овсяную кашу и протягивает мистеру Крузу. Тот благодарит ее.

А-Шук берет у мистера Круза блокнот и внимательно читает его записи.

Воцаряется тишина. Мы слышим только его дыхание и шелест страниц блокнота.

— А-Шук, мне нужен ваш Винтер! — говорю я ему.

Он отрывает взгляд от блокнота и вопросительно смотрит на меня. Пока он не успел отказать, я продолжаю:

— Прошло уже два дня после землетрясения. Я хочу добраться до паромной переправы и попробовать узнать там хоть что-то об отце.

Мистер Круз перестает жевать.

— Там ужас что творится, — говорит он по-английски. — Все бегут из города. И вообще, на улицах очень опасно. Они подрывают дома, чтобы пожары не пошли дальше. А некоторые идиоты не понимают, что порох чрезвычайно взрывоопасен. — Он шумно переводит дыхание. — От пары искр дотла сгорел отель «Палас»!

Какой ужас — тот самый отель, где мы с Джеком любовались люстрой от Тиффани, теперь просто груда пепла!

Похоже, искать отца безнадежно. В моей голове всплывает какое-то смутное воспоминание. Как тонкий волосок, который щекочет щеку: его не видно, но я ощущаю его присутствие. Последний раз, когда я видела маму — после заседания комитета, — она сообщила мне, что отель «Валенсия» решил сотрудничать с прачечной отца. Отец даже отказался от нескольких проблемных клиентов.

Я думала, что мама имела в виду тех из них, кто ожидал бесплатных стирок. Но у отца были и другие клиенты, которых тоже можно было назвать проблемными. Например, те, до которых было далеко добираться: в Сан-Матео или на другой стороне залива.

А что, если отец не поехал в Окленд в то утро? Мои руки начинают дрожать, и я чуть не роняю свертки с чаем, что принесла для А-Шука.

Франческа смотрит на меня с немым вопросом.

— Тогда мне нужно в отель «Валенсия», — говорю я, ни к кому не обращаясь.

Я не знаю, где может оказаться отец, но мне нужна какая-то отправная точка. А-Шук все еще смотрит на меня.

— Отец начал сотрудничать с ними. Может, он поехал к ним в то утро. А-Шук, можно я поеду на Винтере?

— Он мог поехать куда угодно, — говорит А-Шук. — На Ноб-Хилл у него было тоже много клиентов, как я помню.

Я качаю головой. Он всегда возвращался домой к шести. Землетрясение случилось в пять пятнадцать. А отель «Валенсия» как раз в сорока пяти минутах ходьбы от нашего дома.

А-Шук медленно ставит свою чашку на поднос и долго смотрит на меня в упор, словно пытаясь понять, все ли у меня в порядке с головой.

— Хорошо, бери Винтера. Я же знаю тебя: ты все равно пойдешь туда, даже пешком.

Директриса Крауч кивает, и А-Шук продолжает:

— Но для твоей же безопасности тебе следовало бы взять с собой кого-нибудь. Ни я, ни мистер Круз не можем ехать с тобой — это было бы неэтично. А мисс Крауч не в том состоянии, чтобы скакать на лошади.

— Я поеду с Мерси, — говорит Франческа.

Мне трудно скрыть улыбку, и в то же время я не хочу подвергать ее опасности. Директриса Крауч качает головой:

— Я не могу этого допустить, мисс Беллини. Я отвечаю за вас перед вашими родителями, вы не забыли?

— Боюсь, это не остановит меня… мэм!

Директриса молчит, вытаращив глаза на Франческу.

А-Шук переводит взгляд на меня, а потом гладит директрису Крауч по руке:

— Вот такие они, современные девочки. Очень независимые.

— Да уж… — многозначительно тянет директриса.

— Но вы очень хорошо учили их, это заметно! Больше протестов, похоже, не будет.

— Только возвращайся скорее, Мерси, — просит А-Шук. — Нам с мистером Крузом нужно ехать на встречу с мистером Нго и Просто Бобом, чтобы обсудить будущее нашего комитета и прочие вопросы.

— Конечно, А-Шук. Одна нога здесь, другая там!