Превыше чистоты только благочестие, как говорит директриса Крауч. Но я бы скорее предпочла быть чистой каждый день, чем благочестивой. Мы с Элоди вымылись, забрались в палатку и перебираем принесенную нам одежду.

К нам заглядывают Кэти и Хэрри и протягивают каждой по кружке молока. Свою я выпиваю залпом.

— Изодранную и грязную одежду, в которой ты сегодня так отважно сражалась, поручи моим заботам, — говорит мне Кэти с улыбкой. Она бросает взгляд на Элоди, которая прикладывает к себе одну из голубых армейских рубашек. — Твою я постираю тоже, — коротко добавляет Кэти.

— Не надо! Спасибо, — смущаюсь я. — Мы сами справимся.

Но уже поздно: Кэти подхватила нашу грязную одежду, а Хэрри — пустые кружки.

Я хоть и не смогла пройти полный курс в колледже Святой Клары, но чему-то научиться успела. Друзья познаются в беде — это факт. Может, Бог осознал, что очень жестоко было забрать у меня в один момент и мать и Джека, и сейчас пытается хоть как-то возместить утрату? Если это так, то я, может быть, когда-нибудь снова начну верить в Него. Но только если отец найдет меня.

Элоди морщится, рассматривая пятна на очередной рубашке.

— Они думают, что только мужчины и мальчики нуждаются в одежде. Ну ничего женского! Вот это, кажется, твой размер.

Она передает мне рубашку и штаны. Рубашка явно мужская, но мне действительно как раз. А вот в штанах поместились бы две меня.

Элоди надевает точно такой же наряд, а потом аккуратно расчесывает волосы и заплетает косу. Даже вплетает в нее цветочек из букетика, который кто-то приладил над входом в палатку. Я просто расчесываюсь и убираю пряди за уши. Не очень красиво, зато практично.

— Твой отец, кажется, уехал в пятницу, значит, он вряд ли успел добраться до Нью-Йорка. Новость наверняка застала его где-то в пути. Если он решил вернуться на первом поезде, он должен скоро приехать.

— Наверное, — рассеянно отвечает Элоди. Она вздыхает и качает головой. Цветочек выпадает из ее косы. — Он ее не заслуживал!

— Возможно. Но ты ему все равно очень нужна. Ты — единственное, что у него осталось.

— Нет. Есть еще «бизнес» в Нью-Йорке, — возражает Элоди с горькой усмешкой, снова вплетая цветочек в косу. — Ты помнишь, что я попросила отца сходить с мамой и со мной на «Кармен» в мой день рождения?

Я киваю.

— Я надеялась, что семейные выходы заставят его забыть про ту особу из Нью-Йорка. Как видишь, у него уже были на тот вечер другие планы…

— Мне так жаль, — бормочу я. — Есть родители, которые помогают своим детям карабкаться вверх, а есть такие, из-за которых дети летят в тартарары. Хорошо хоть, что друзей мы можем выбирать сами.

Теперь кивает Элоди.

— А ты беспокоишься о своем отце? — без особых церемоний спрашивает она.

Не очень-то она заботится о моих чувствах…

— Да, — отвечаю я, спокойно складывая одежду в аккуратные стопки.

Пока Элоди мылась, я проверила списки исчезнувших и погибших. Там количество записей как минимум утроилось. В списке погибших я увидела еще несколько китайских имен, но моего отца среди них не было.

— Если он не появится завтра к утру, я сама пойду искать его.

Элоди садится и обхватывает колени.

— Нельзя этого делать. Говорят, весь город к востоку от квартала Ван Несс горит.

— Но я не могу сидеть здесь сложа руки.

— А что, если он появится тут и вы с ним разминетесь?

— Здесь останется доктор Ганн, — невозмутимо отвечаю я, складывая рукава рубашки параллельно друг другу, как учил меня отец.

Элоди берет одну из своих туфелек и начинает протирать ее армейской рубашкой, даже не подумав о том, что кто-то из нас вполне мог бы ее надеть.

— И все же я не думаю, что тебе следует идти искать его. На улицах полно мародеров и прочего сброда.

Я вздрагиваю: именно сбродом назвала тогда нас с Джеком ее мать.

— Некоторые считают сбродом таких, как я. А по поводу хулиганов, я думаю, что их на улицах столько же, сколько было и до землетрясения. А может, даже меньше, учитывая все обстоятельства…

Элоди прекращает чистить свои туфельки и смотрит на меня:

— А почему тебя назвали Мерси?

— Это было первое слово, которое отец увидел на фасаде больницы, куда он приехал забирать маму и меня. Больница называлась Ме́рси Дженерал Хоспитал. Он посчитал, что слово «ме́рси» очень созвучно китайскому «мей-си», что значит «прекрасная мысль».

— Если бы он взял и второе слово — «дженерал»[22], — тебе бы это, пожалуй, подошло бы даже больше.

— Ну как посмотреть…

В приглушенном свете палатки ее фиалковые глаза приобрели цвет неба, на котором вот-вот покажутся звезды. Почему-то именно в ее глазах я черпаю некое утешение для себя. Это ощущение сродни теплу чужого пальто, накинутого на продрогшие плечи.

Может, мы с Элоди дю Лак никогда не станем близкими подругами, но здорово, что между нами больше нет вражды.

Мы выходим из палатки. Франческа за это время уже мастерски разделала нашего Живчика, и от костра исходят запахи, от которых я чуть не захлебываюсь слюной. Хэрри и Кэти нанизывают на свежие ветки нарезанное большими кубиками мясо для блюда, которое Франческа называет «кебаб». Около своей палатки сестры из Бостона делают что-то вроде мини-сэндвичей, укладывая ломтики сыра и салями между крекерами. Все это они раскладывают на подносе, которым служит сиденье от качелей.

Рядом с ведром, исполняющим роль вазы с цветами, я замечаю вывеску. На ней красиво выведено: «Кухня Мерси». Мама наверняка цокнула бы языком, прочитав это. Китайцы по природе своей очень скромны и никогда не пишут на вывесках своих имен. Но девочки так старались, поэтому не стоит ругать их за незнание китайских традиций.

Я смотрю на Франческу, которая, улыбаясь, ждет моей реакции.

— Отлично! Спасибо! — хвалю я.

— Хэрри с Кэти все никак не могли придумать название нашего лагеря, а написала его в итоге Элоди, пока ты мылась.

К нам приходят первые гости. Ой, я так волнуюсь! Мы же еще не все приготовили! Хорошо, что военные пока недошли до нас. Пусть уж сегодня они ужинают где-нибудь подальше от этого парка!

К костру возвращается укрощенная директриса Крауч под руку с А-Шуком. Ей действительно так тяжело идти без его помощи или это нечто большее?

Она почти не замечает меня. Оно и к лучшему. Трагедии переворачивают все с ног на голову. И в таких ситуациях люди не всегда показывают себя с лучшей стороны. Так что все плохое, что она успела наговорить, надо постараться просто забыть.

Франческа посылает Хэрри и Кэти за мятой и петрушкой для украшения наших блюд, а потом вытирает руки, подходит ко мне и встает рядом, чтобы имеете встречать наших гостей.

Сначала мы приветствуем мать Нейта, миссис Фордхэм, а также его младшую сестру Бэсс; затем какого-то пожилого человека с собакой; а потом симпатичную чернокожую пару по фамилии Гулливер и их младенца.

Мистер Гулливер особенно тепло приветствует меня и тут же оглядывается вокруг в надежде увидеть других чернокожих. Миссис Гулливер с ямочками на щеках держит на руках малютку и слегка покачивает, как обычно делает любая мать.

— Как зовут вашу крошку?

Она нежно целует лобик ребенка.

— Мы называем ее Милагро, но она не наша. Девочка лежала и плакала на втором этаже полуразрушенного дома. Рядом никого не было. Мы не смогли пройти мимо и взяли ее с собой.

Сиротка… Я даю девчушке свой палец, и она сразу крепко хватается за него.

— У нас для тебя есть много молока, малышка Милагро.

Мистер Гулливер потирает руки:

— То, что вы так быстро смогли приготовить столько еды, — просто чудо! Всего за день! Откуда вы взяли все эти продукты?

— Господь милостив, — отвечает Франческа, возведя взор к небесам.

Затем приходит семья итальянцев: мать, отец и трое их сыновей примерно возраста Джека. Отцу явно мала его шляпа, которая двигается у него на голове, как второй рот, когда он говорит:

— Я — Серджо Вито. А это моя жена Адрианна. А вот и наши мальчики: Дэви, Дэнни и Донни.

При этом Адрианна — довольно дородная женщина с квадратным лицом, говорящим о том, что она главная в этой семье, — протягивает Франческе что-то, завернутое в полотенце:

— Вот! Это мой последний фруктовый пирог.

— Спасибо вам огромное, — от души благодарит Франческа.

В ответ на это мистер Вито укоризненно качает головой:

— Я схватил нашу одежду, а она — вот этот пирог!

— Да я для его начинки использовала остатки виски. Как я могла его оставить? — Адрианна всплескивает своими полными руками: — Как вы все здесь красиво оформили!

— Спасибо! Это была идея мисс Вонг, — скромничает Франческа.

— Как интересно! — Миссис Вито изучающе и несколько недоверчиво осматривает меня, останавливая взгляд на дырке в моих штанах.

Франческа слегка откашливается.

— Вы с Норт-Бич?

— Нет, мы живем около здания биржи.

Около биржи? Там же паромная переправа! Я вся дрожу от нетерпения и одновременно страха:

— Вы не знаете, паромы ходят?

Мистер Вито почесывает голову прямо через шляпу.

— Понятия не имею. Там все было похоже на разворошенный улей. Только не говорите мне, что вам надо на паром!

Я качаю головой:

— Нет-нет, но мой отец был на пароме, когда случилось землетрясение.

— Всех приезжающих в город направляют сюда, в парк, деловито отвечает всезнающая миссис Вито. Так что вам лучше оставаться здесь и ждать

Дух противоречия подсказывает мне, что к паромной переправе надо бежать прямо сию минуту. Но Франческа тут же подходит ко мне как можно ближе и шепчет на ухо:

— Потерпи! Самое главное, что ты должна сделать для своего отца, — оставаться в безопасности! — Она сжимает мою руку.

Я киваю и заставляю свой дух противоречия замолчать. Франческа права. Отец и так уже потерял жену и сына. Да и как я уйду сейчас, пригласив столько людей?

К нам подходят все новые гости.

Вот семья шведов — все как на подбор в сабо и с дынно-желтыми волосами; за ними — пожилая супружеская пара (думаю, каждому из них точно за шестьдесят); а вот и одинокий рыбак в комбинезоне, пропахшем морем и рыбой.

Я не вижу среди гостей семью Панг и вообще ни одного китайца. Сама я стараюсь быть приветливой и не обращаю внимания на косые взгляды. Наверное, со стороны многим кажется странным видеть девочку с китайской внешностью среди воспитанниц колледжа Святой Клары. Гости столпились позади меня: стоят и переминаются с ноги на ногу, никто ни с кем не разговаривает.

К костру приближаются двое мексиканцев. На них широкополые соломенные шляпы и тканые пончо, под которыми скрывается что-то довольно громоздкое и с острым концом. Что это может быть? Неужели оружие?

— Спасибо, что пришли к нам сегодня, — говорю я, но голос предательски дрожит.

Они бормочут в ответ что-то невнятное. Наступает зловещая тишина. Все расступаются перед ними, и они идут прямо к столу, около которого нее еще суетятся сестры из Бостона. Одна за другой девушки отбегают от греха подальше.

Мистер Гулливер, сидевший на бревне рядом с женой, встает. Он сжимает руки в кулаки, готовый броситься в драку. Малышка Милагро начинает плакать. Шведы притягивают к себе своих детей. Их голубые глаза прикованы к мексиканцам. Пожилой мужчина быстро хватает за руку свою жену и поспешно уводит из нашего лагеря.

Я нащупываю в кармане монетку и сжимаю ее так сильно, что почти слышу хрип индейца, отчеканенного на ней. И о чем я только думала?! Нельзя бросать в котел что попало и надеяться, что получится вкусное рагу. Наверное, я опять затеяла то, что мне не под силу.