Окна нашей двухкомнатной квартиры открыты настежь, и я слышу протяжные голоса уличных торговцев ритуальными принадлежностями: «Джосс!.. Красные конверты!.. Поминальная карамель!..»[4] Значит, сегодня в три часа опять похороны. Хотя в Чайна-тауне уличная торговля идет круглые сутки.
Я в тысячный раз мысленно благодарю христианского Бога — Иисуса, а также всех своих предков за то, что сегодня моим родителям не придется покупать ничего подобного.
Том уж точно не проболтается о наших утренних приключениях. Он вообще никогда и никому не рассказывает о моих проделках. Том молчал как рыба, и когда я застряла почти на самой верхушке электрической мачты, и когда уговорила его искупаться вместе в океане и мы едва смогли выплыть на берег… Он, конечно, каждый раз ругает меня, но, в принципе, довольно отходчив.
У меня за спиной сидит мой братишка Джек и, громко сопя, учится подшивать края полотенца.
Мама этого не одобряет, но отец все равно считает, что парню пора приобщаться к семейному бизнесу, а мелкий ремонт текстиля тоже входит в перечень услуг нашей прачечной. Джек, кряхтя, завязывает узелок и с гордостью показывает мне свое «произведение искусства».
— Отлично! Только ты пришил полотенце к своим шортам, вот здесь!
— О нет! Опять?! — В отчаянии он хлопает себя по лбу.
Я закрываю лежащую у меня на коленях «Книгу для начинающих бизнес-леди» и прошу Джека встать со старого сундука, на котором он примостился, чтобы я могла положить эту драгоценность туда, где мы храним все наши «сокровища».
На прошлое Рождество, уже после того как меня уволили (я подметала на кладбище и ухаживала за могилами), директор кладбища Лорел-Хилл, мистер Мортимер, подарил мне эту книгу. Именно ее я всегда брала в кладбищенской библиотеке.
Джек настороженно смотрит, как я достаю из сундука наше очередное «сокровище» — подробную карту Сан-Франциско, последнее издание — тысяча девятьсот шестого года. Я осторожно расстилаю ее на бетонном полу.
— Мы отправимся в путешествие в начале этого месяца.
Джек начинает рыться в сундуке. Наконец с грохотом достав жестяную коробку из-под чая, он вылавливает из нее нашу волшебную монетку. Каждый месяц отважные пираты, Грозная Мерси и ее неизменный спутник Черный Джек, бросают волшебную монетку на карту Сан-Франциско — так они выбирают следующий пункт для исследования.
Джек бережно протирает монетку краем своей рубашки.
— Теперь моя очередь кидать! — настойчиво говорю я и протягиваю руку.
Как правило, для меня это не принципиально, но сейчас мне важно совершить бросок таким образом, чтобы монетка упала на северную часть города.
— О! Смотри-ка!
— Ч-что там, Мерси? — слегка заикаясь от волнения, спрашивает Джек.
— Похоже, нам пора навестить шоколадный бутик дю Лаков.
Автор «Книги для начинающих бизнес-леди», миссис Лоури, утверждает, что залогом успеха ее ранчо — самого крупного в Техасе — стала не только настойчивость, но и образование, полученное ею в стенах Рэдклифф-колледжа. Всего лишь один здешний колледж может дать мне образование подобного уровня. И волею судьбы дорога к нему пролегает мимо шоколадного бутика.
У Джека загораются глаза: даже несмотря на мое жуткое французское произношение, он понял, куда мы отправляемся. И ему знаком этот волшебный вкус с той самой поры, как в прошлом месяце я подарила ему плитку превосходного шоколада.
— Побежали! — кричит Джек и выбегает из комнаты, даже не подумав убрать на место карту и оторвать полотенце от шорт. Я оставляю короткую записку маме, которая ушла разносить готовые заказы.
И вот уже мы с Джеком несемся по узким улочкам Чайна-тауна. Брат подгоняет меня, чуть не выпрыгивая из штанов от нетерпения. Мы минуем квартал ресторанчиков, полный развевающихся треугольных желтых флажков, и бежим дальше, иногда прямо по клумбам с нарциссами. Китайские фонарики раскачиваются под карнизами больших зданий и маленьких домиков. Именно они вдохновили Тома на создание «Летающего острова».
Отец Тома, которого я называю А-Шук (что по-китайски означает «дядя»), всегда видел в сыне травника и ботаника, но сам Том мечтает о небе и интересуется всем, что летает, — от мотыльков до парапланов. Он с детства хотел присоединиться к Армейскому воздушному корпусу. Но его мечты разбились в тот день, когда он узнал, что это подразделение давно расформировано. Как только братья Райт запустили в небо первый самолет. Том тут же написал Орвилю Райту письмо с просьбой взять его к себе в ученики. Но, увы, так и не получил ответа…
Джек оглядывается на меня:
— Фай Ди! Давай быстрее!
— Только по-английски, Джек!
Сегодня нам нужно быть американцами до мозга костей, такими же, как сам американский президент Теодор Рузвельт! Ведь как только люди чувствуют, что перед ними иностранец, они теряют к нему доверие и ни о каком бизнесе уже не может быть и речи.
— И слушай, я бегу как могу! Эти проклятые туфли…
Возможно, надеть мамины туфли было не лучшей идеей, но миссис Лоури подчеркивает, что людям приятно иметь дело с высокими собеседниками. Чем человек выше ростом, тем больше доверия он внушает. А на этих каблуках я такая высокая — почти метр шестьдесят! Эх, на ногах опять вздуются мозоли… Мимо нас по бульвару Слот с характерным дребезжанием проносится канатный трамвай. Вскочить бы в него! Но проезд стоит никель[5] с носа, а у меня в кармане только один пятак.
— Чем дольше ждешь, тем слаще шоколадка, — важно говорю я брату.
Он обиженно складывает губы бантиком и наконец перестает нервно потирать свои липкие ладошки. У меня до сих пор слезы наворачиваются на глаза, когда я вижу его кривые пальцы — так учитель начальной школы пытался выбить (в прямом смысле этого слова) из него заикание. А заикание Джека — это последствие прививки от чумы, которую насильно сделали всем нам несколько лет назад по приказу городских властей.
Так будет не всегда. По крайней мере, я сделаю все, что в моих силах. Однажды перед нами откроется карта мира, и мы станем бросать на нее монеты горстями.
Жена пекаря стоит в проеме «Пекарни номер девять». В руках у нее вентилятор. Этим нехитрым способом она пытается заманить прохожих, уловивших аппетитные запахи свежей выпечки. Вообще в культуре Китая число девять символизирует бесконечность, поэтому оно часто появляется в разных названиях как залог процветания семейного бизнеса. Завидев нас, она хмурится и бормочет вслед: — Большие щеки…
Она всегда ненавидела меня за мое вольнодумство. То ли дело ее дочка Линг-Линг, которая сидит себе целыми днями тише воды ниже травы в их пекарне и предлагает всем свежие булочки.
Я делаю над собой огромное усилие и молча пробегаю мимо, направляясь к Монтгомери-стрит — основной улице, идущей вдоль пляжа Норт-Бич.
По щекам и скулам у нас определяют характер человека. Чем больше щеки, тем более властный человек, а чем скуластее лицо, тем самоуверенней и амбициозней считается его обладатель. Сильно выраженные скулы достались мне в наследство от мамы, и я горжусь ими, хотя бытует мнение, что мужчины инстинктивно опасаются и сторонятся женщин с такими скулами.
Может, поэтому Том ведет себя так странно? Мы выросли, что называется, в одной песочнице, и то, что впереди нас ждет брак, не подлежало никаким сомнениям. По крайней мере, так думала я. Будь я не так настойчива, Том, наверное, больше верил бы в наш счастливый союз. Хорошему аптекарю-травнику нужна подобающая жена: этакая примерная девушка без особых амбиций.
Продолжая мысленно спорить с Томом и его родней, я чуть не наступаю в лужу.
Джек нетерпеливо крутит свободной рукой, изображая пропеллер, в надежде, что так мы быстрее добежим до шоколадного бутика.
Черт возьми, он же порвет свою куртку, ставшую ему тесной! Полотенце, которое Джек от излишнего усердия прихватил к своим шортам, бьет его по коленке при каждом шаге. Я одергиваю брата, чтобы он двигался медленнее. Понятно: А-Шук угостил Джека своим знаменитым тонизирующим чаем из пяти трав, но все-таки перевозбуждение нам сейчас ни к чему.
— Как ты думаешь, там шоколадки такие же вкусные, как та, что ты мне подарила? — спрашивает он.
— Такую, как я тебе подарила, ты можешь купить на любом углу. У дю Лаков шоколад особенный, просто сказочный!
Смешанный запах чеснока и морской соли слабеет — значит, мы миновали Норт-Бич. Отец рассказывал, что в детстве продавал в Латинском квартале «гвозди для гроба» — так он называл сигареты — и вынужден был выучить для этого короткие приветственные фразы на более чем двадцати языках. Теперь русские и ирландцы переселились в более солнечный район — Потреро-Хилл, немцы стали селиться в основном в Ной-Вэлли, а так называемые лягушатники рассредоточились по всему Сан-Франциско. Так что сейчас в Латинском квартале остались в основном итальянцы, и лишь в нескольких домах живут мексиканцы и выходцы из Южной Америки. И каждые со своей собственной католической церковью. Впрочем, как и китайцы.
Здесь улицы полны итальянцев, деловито переходящих из магазина в магазин. Одни просто отворачиваются, едва завидев нас, другие — корчат презрительные гримасы. Джек сильнее сжимает мою ладонь:
— Посмотри, как вылизана мостовая! Может, они боятся, что мы испачкаем тротуар нашими грязными ногами? Наверное, они поэтому смотрят на нас так нгок? — Он использует родной китайский, не в силах вспомнить, как будет по-английски «брезгливо».
— Ха, грязь на наших ботинках такая же, как и на их!
Мы ходим этой дорогой каждый раз. когда хотим запускать воздушных змеев на набережной — и всегда вынуждены лупить на себе презрительные взгляды местных жителей.
— Разве мы так же глазеем на них, когда они появляются в Чайна-тауне?
— Некоторые из нас — да, — отвечаю я.
Джек вопросительно смотрит на меня, явно ожидая объяснений. Но как объяснить ему, что для белых мы — «желтопузые животные». Именно поэтому они разрешают нам селиться только в убогих домишках Чайна-тауна. На нас приходят посмотреть, как в зоопарк. Мы для белых еще хуже, чем черные. Однажды я прочитала в брошюре одного из туристических бюро, что в «катакомбах» Чайна-тауна можно испытать самые невероятные приключения: побывать в доме, где собрано более миллиона божков и идолов; заглянуть в «пещеру китайских язычников», где смельчаки могут покурить опиум с местными; попробовать тушеные свиные копыта (будто мы — китайцы — только ими и питаемся).
Я лишь тяжело вздыхаю:
— Ну, в любом случае нам ходить по их улицам намного опаснее, чем им по нашим.
Между тем все вокруг откровенно пялятся на нас. Даже несмотря на нашу абсолютно европейскую одежду. Отец говорит, что, раз мы рождены в Окленде, мы — американцы. Поэтому он запрещает Джеку заплетать косичку, утверждая, что это было бы непатриотично с его стороны. Белые считают данную китайскую традицию чем-то варварским. Я же не понимаю: чем косичка хуже накладок из конского волоса, которые белые используют для создания модных пышных причесок?
В какой-то момент я замечаю, что слишком рьяно тяну Джека за руку, и стараюсь сдержать шаг, чтобы успокоиться.
Вот женщина в огромной шляпе выкладывает перед своим маленьким магазинчиком свежие овощи и фрукты. Я быстренько перехожу с Джеком на противоположную сторону, чтобы она, не дай бог, не вздумала обвинить нас в краже чего-нибудь.
Перейдя улицу, мы видим. как трое итальянцев разгружают какие-то ящики под красным навесом с вывеской «У Лучиано», — это лучший ресторан на этой улице. Один из мужнин с желтыми, как кукуруза, зубами стряхивает пепел с сигареты на тротуар и злобно смотрит на меня.
В первую секунду мне хочется снова перебежать на другую сторону улицы (уж лучше мы пройдем мимо магазинчика той тетки!), но Грозная Мерси не настолько глупа, чтобы не понимать: если я так сделаю, этот итальяшка сразу поймет, что я его боюсь, — и мы окажемся теми самыми беспомощными зверюшками, которыми они нас считают.
Я стараюсь идти с как можно более безразличным видом. Но когда мы проходим мимо ресторана, мужчина резко выпрямляется, отчего из карманов его комбинезона нам под моги летит водопад арахисовой скорлупы, и нависает надо мной.
— Китайский свинарник — туда! — изрыгает он своим прокуренным голосом и показывает кривым пальцем и сторону Чайна-тауна.
— Позвольте, пожалуйста, пройти, — отвечаю я как можно миролюбивее.
Ехидно ухмыляясь, этот воняющий табаком и перегаром итальяшка переглядывается с двумя другими, которые сидят позади него и чистят морковь.
— Черт возьми! Она еще и по-английски умеет!
Мне совсем не хочется демонстрировать этому типу, насколько я владею английским. Джек в страхе сжимает мою ладонь, но я спокойно поглаживаю его руку.
Если на твоей тропе камень, лучше просто обойти его.
Мы сходим с тротуара и проходим мимо этой компании хамов по проезжей части. Но когда возвращаемся на пешеходную дорогу, кто-то резко срывает с меня соломенную шляпу. Мерзавец напяливает ее на свои жирные волосы и, прихлопнув руками, нагло заявляет:
— Дальше проход платный!
Мои щеки пылают, комок подступает к горлу, сердце вот-вот выскочит наружу. Я пытаюсь вернуть шляпу — но он поднимает ее слишком высоко.
— Доллар за обоих — и, может быть, получишь ее обратно.
— Лучше я подам милостыню у церкви, чем брошу его в твое свиное рыло!
— Смотрите-ка, да ей палец в рот не клади, а?! — присвистывает он, снова переглядываясь с теми двумя, которые теперь тоже криво ухмыляются. Через окно я вижу, как по залу ресторана ходит и раскладывает по столам фигурно сложенные салфетки девушка с каштановыми локонами.
— Н-ну-ка отдай! — заикается Джек. Он сжимает кулаки и дышит часто, как птичка. — Д-дай сюда!
— Все в порядке, Джек! — быстро говорю я по-китайски, пытаясь успокоить брата.
— Что с тобой, малыш? — продолжает издеваться итальяшка. — Язык не слушается? А может, ты просто идиот? — Мужчина гогочет и крутит пальцем у виска.
Мне стоит огромных усилий не вцепиться в эту вонючую глотку. Его похотливый взгляд скользит по мне, и я чувствую себя так, словно меня обливают помоями. Но вот глаза негодяя останавливаются на моем кармане с торчащим из него кончиком светлого платочка, очень заметным на фоне темного платья. В платок завернута луковица пуйи.
Я пытаюсь увернуться, но итальянец все-таки умудряется выхватить платочек вместе с луковицей.
— Ого! Тогда я возьму вот это!
Он отбрасывает мою соломенную шляпу на гору очистков. Джек тут же подбирает ее. Лицо у братишки белое как полотно.
Мужчина осторожно разворачивает платочек, надеясь найти в нем монетки. Он нюхает луковицу пуйи — и резко отдергивает руку. Луковица воняет потными носками.
— Фу, проклятье! Что это?
Один из его друзей пробует поскоблить луковицу:
— Похоже на мужские яйца.
Наш обидчик громко смеется, но постепенно начинает сомневаться, не верна ли догадка его приятеля, — и его гадкий смех стихает.
— Вообще-то, да…
— Это мошонка фермера, который пытался выдать цесарку за обычную курицу. — Жутковатая фраза слетает с моих губ раньше, чем я успеваю подумать. — В Китае есть много способов проучить обидчика. — Я выпрямляюсь и, глядя на итальянского подонка с презрением и отвращением, продолжаю: — Но тому фермеру еще повезло — у него уже было пять сыновей, и он не собирался заводить новых.
Итальяшка вмиг бледнеет и стоит молча, открыв рот. В следующий момент в дверях появляется та самая официантка с каштановыми локонами. Она недовольно щурится:
— Долго вы тут еще дымить будете?
Я использую момент замешательства, чтобы выбить луковицу пуйи из лапищи мерзавца. Шляпу напяливаю уже на бегу.
Надеюсь, они не погонятся за нами.
К тому времени, когда мы наконец добираемся до шоколадного бутика дю Лаков, я чуть не сворачиваю себе шею, постоянно оглядываясь. А ноги болят так, что хочется выкинуть мамины туфли в ближайший мусорный контейнер. Но если я сейчас сдамся, все мои мучения окажутся напрасными. И я решаю потерпеть еще немного.
Магазин находится в самом конце фабрики, представляющей собой кирпичный цех, занимающий целый квартал. В витринах на нарядных блюдах и подносах выставлены всевозможные виды шоколада и изделий из него. Джек, не мигая, восторженно таращится на них.
Каждый кусочек украшен разноцветными драже, всевозможными цветочками из сахарной мастики и даже блестками. Подумать страшно, сколько стоит эта великолепная композиция для витрины!
— Я такой красоты никогда не видел, — завороженно шепчет Джек.
— Ну тогда пошли в магазин.
Я открываю дверь — и нас окутывает сладкий аромат жженого сахара.
За прилавком стоит сама мадам дю Лак. Она смотрит на нас, и ее маленький ротик съеживается до размеров точки. А кто сказал, что будет легко? Выражение лица хозяйки — дополнительный вызов для меня.
Тучная клиентка, с которой она явно щебетала уже долгое время, замолкает на несколько секунд, презрительно смотрит на нас, а затем снова продолжает свой монолог, но уже гораздо тише. Однако мраморные полы усиливают эхо, и мы все хорошо слышим:
— Раньше она брала за уборку два доллара. А теперь хочет целых три! Взвесьте мне пять кусочков нуги и еще пять — с медом. И в довершение всего, требует, чтобы мы приехали за ней на машине, а потом отвезли обратно. А живет она, между прочим, вдаль-нем конце улицы Слот, представляете? Я что — жена Рокфеллера?! Нет, ленточкой перевязывать не надо, не утруждайтесь. Вот как жить при таких расходах?!
Джек боязливо хватает меня за подол. Я наклоняюсь к нему и спокойно говорю:
— Выбери один любой кусочек, только ничего не трогай руками.
Кивнув мне, он засовывает руки в карманы. Затем обходит весь магазин, изучая каждый прилавок.
Мадам дю Лак переглядывается с девушкой примерно моего возраста, стоящей за соседним прилавком. Та все это время вела себя так тихо, что я даже ее не заметила
Маленькие ушки девушки похожи на розовые морские ракушки. За них заправлены две туго заплетенные светлые косы, аккуратно лежащие на отглаженном белоснежном фартуке. Глаза у нее почти фиолетовые и такие же безучастно-наивные, как у коровы, которую я однажды видела, когда та жевала траву среди могильных плит. Девушка встает напротив Джека: она, видимо, хочет проследить, чтобы он, не дай бог, ни до чего не дотронулся.
Пальцы моих ног сжимаются. даже помощница продавщицы выше нас по статусу.
И вот наконец толстуха уходит в облаке своего парфюма. Мадам дю Лак направляет на меня палец и произносит ледяным тоном:
— Мы уже закрываемся!
В этот же момент Джек показывает на шоколадку, похожую на костяшку домино. Девушка со скучающим видом берет в руки щипчики.
— Погодика-ка, Элоди! — Мадам дю Лак тут как тут. — Двадцать центов, пожалуйста!
Двадцать центов?! Да за эти деньги я могла бы купить двадцать шоколадок в обычном магазине!
Презрительная улыбка появляется на лице девушки, стоящей за прилавком, когда она видит мое удрученное выражение лица. Мне приходится проглотить и эту горькую пилюлю.
— А что можно купить на пять центов? — на чистейшем английском спрашиваю я.
— Ну, могу предложить cacahouetes[6]. Хватит на два орешка, — говорит мадам дю Лак, показывая мне на целую вазу арахиса в шоколаде.
Кака… Что? Господи, здесь даже арахис в шоколаде какой-то особенный!
Джек старается не показать своего разочарования, но изо всех сил сжимает ладошки в кулачки. Мадам дю Лак стоит молча. Я понимаю, что она ждет, когда я заплачу. Меня бросает в жар, но я тут же напоминаю себе, что в «Книге для начинающих бизнес-леди» говорится, что человек должен оставаться непотопляемым перед лицом невзгод, как пробка в бочке с водой.
Подхожу к кассе и хладнокровно отдаю свою единственную монетку в пять центов. Благодаря каблукам, я выше, чем владелица магазина.
Она молча смотрит на монету, не притрагиваясь к ней. Может, она думает, что деньги фальшивые? Или что через них ей передастся бубонная чума?
Посомневавшись еще немного, она все-таки берет монету двумя пальцами и кладет в общую кассу. Я внутренне ликую. Не такая уж ты и особенная, крыса карамельная! Возможно, у тебя на шее больше золота, но в конечном счете мы с тобой говорим на одном языке — языке звонкой монеты.
Осторожно орудуя щипчиками, она кладет ровно два орешка в ладонь Джека, стараясь держать щипчики максимально высоко, чтобы не коснуться ими руки брата. Орешки чуть не падают на пол, но Джеку удается быстро зажать их в кулачке. Он предлагает мне один орешек, но я отрицательно качаю головой, натужно улыбаясь. С каким бы удовольствием я взяла эти орешки и запихнула их этой чванливой кондитерше прямо в ноздри!
На несколько секунд воцаряется гробовая тишина. Слышно только, как Джек грызет орешки.
Я откашливаюсь и вспоминаю все те слова, что так долго и старательно подбирала. Ведь была же у меня причина переступить порог этого магазина, где я чувствую себя как в клетке с тиграми.
— Мадам, меня зовут Мерси Вонг. Могу ли я поговорить с вашим мужем по личному вопросу?
Она окидывает меня взглядом, который я почти физически ощущаю как ледяной душ.
— Какой еще личный вопрос может быть у тебя к моему мужу?
— Женский колледж Святой Клары, в который я так хотела бы поступить. Ведь ваш муж — председатель приемной комиссии, так? — Я узнала это из брошюры для абитуриентов, которую запросила под чужим именем. — Вот я и подумала…
— Ты?! — Она меряет меня брезгливым взглядом.
Что в моем внешнем виде отталкивает ее больше всего? Разрез глаз? Мое единственное приличное платье? Или желтушный, как говорят некоторые в школе, цвет кожи?
— В этот колледж не берут всякий сброд! У них жесткие требования! — чеканит она, строго глядя на мои руки, лежащие на прилавке. Я инстинктивно отдергиваю их. Юная продавщица Элоди возвращается за свой прилавок, но все еще косится на меня.
Я снова вспоминаю параграф о непотопляемости.
— Я сдам вступительные экзамены. Я окончила Восточную государственную школу и получила диплом с отличием.
— Исключено! — отрезает мадам дю Лак с французским акцентом. — Думаю, наш разговор пора заканчивать.
Джек вопросительно смотрит на меня.
С каменным лицом (результат долгой тренировки!) я достаю тот самый сверток с луковицей пуйи из своего кармана.
— Жаль! — делано вздыхаю я и медленно разворачиваю платочек так, чтобы женщина могла отчетливо видеть, что внутри. — Мы так долго несли сюда это.
Глаза мадам дю Лак широко раскрываются.
— Это действительно…
— Да-да, то самое. Такие большие луковицы встречаются очень редко.
Я в большом долгу перед Томом за драгоценную луковицу!
В мгновение ока выражение лица мадам дю Лак становится более приветливым. Она в нерешительности смотрит на Элоди, которая прекратила что-то записывать и явно прислушивается.
— Элоди, оставь нас на секундочку, s'il te plaît[7]!
На мгновение Элоди поднимает бровь, потом послушно кладет ручку и выходит в заднюю дверь.
Несмотря на седину и морщины, мадам дю Лак все еще довольно привлекательна: у нее мягкие черты лица и лебединая шейка, будто созданная для ношения крупного жемчуга. Женщины, которые так жаждут заполучить луковицу пуйи, как правило, наделены красотой сверх меры. Однако этот дар природы с годами становится тяжким бременем.
Изначально луковицы пуйи использовали для лечения кашля. Но известно также, что с их помощью очень хорошо выводятся веснушки и выравнивается тон кожи лица. Мадам дю Лак дважды просила отца Тома продать ей луковицы пуйи для этих целей, но он упорно отказывал. Не в его принципах продавать дорогие травы и коренья для использования в косметических целях. Том утверждает, что мадам дю Лак даже пыталась притвориться, что больна бронхитом, чтобы заполучить у него вожделенные луковицы.
— А где гарантия, что это именно пуйя? — спрашивает она меня, морща свой орлиный нос.
— Их нет. Ладно, Джек, пойдем
Я кладу луковицу обратно в карман и тяну Джека к двери. Картинно, конечно, но и с удовольствием играю для нее этот спектакль. Нам пришлось слишком много вытерпеть, и теперь надо выжимать из ситуации максимум
Прежде чем я успеваю открыть дверь, она окликает нас.
— Arretez[8].
Я притворно вздыхаю и нехотя останавливаюсь, не оглядываясь.
— Может, мы сможем договориться…
Маловато. Я решительно открываю дверь. Слышу стук ее каблучков. Он торопливо приближается.
Она слегка припадает на одну ногу. Наверное, колени уже побаливают…
— Конечно, ты не можешь ожидать, что мой муж зачислит тебя просто так.
— Разумеется. Мне нужна личная встреча с ним.
Смотрю на нее уверенно, в упор.
— Мой муж будет в колледже в понедельник в обед. Я скажу ему, чтобы он тебя принял.
Я собираюсь выйти из магазина, но она, откашлявшись, останавливает меня:
— Луковицу, пожалуйста. Уж на слово я тебе не поверю, пойми меня правильно.
С улыбкой я медленно разворачиваю луковицу и кидаю с небольшой высоты в ладонь мадам дю Лак. Ее лицо расплывается в торжествующей улыбке:
— А рецепт отвара?
— Я передам его в понедельник вашему мужу. Уж на слово я вам не поверю, поймите меня правильно.
Она корчит разочарованную гримасу и бросает укоризненный взгляд на Джека, словно он во веем виноват. За это она получит от меня еще один укол.
— А мой братишка вообще-то хотел вон ту шоколадку. — С этими словами я поднимаю крышку вазы, полной шоколадок и виде костяшек домино. Вы же не возражаете?
Мадам дю Лак тяжело дышит, раздувая ноздри, как загнанная лошадь. Но ей приходится смирить свою спесь. Она молча кивает, поджав губы.
И вот когда я уже собираюсь прямо пальцами взять самую большую шоколадку из вазы, Джек спокойно произносит:
— Н-нет, спасибо, я передумал. Обычная шоколадка «Лил Бэттис» намного вкуснее!
Мадам дю Лак краснеет как помидор. Мое лицо остается каменным, хотя я с трудом подавляю смешок. Неспешно закрыв вазу, я прощаюсь:
— Хорошего вам дня, мадам!
Миссис Лоури пишет, что бизнес-леди всегда должна сохранять улыбку на лице. Даже если переговоры потерпели полный крах.