Верфи Нового Карфагена в Иберии напоминали не место труда, а поле битвы после сражения гигантов. Пахло смолой, горячей олифой, раскаленным железом и человеческим потом, не смываемым даже водами Тага. Гасдрубал Барка, «Архонт Морей», а теперь еще и Верховный Лорд Адмиралтейства, стоял под навесом из просмоленного брезента, взирая на это царство организованного хаоса. Перед ним в доках, похожие на скелеты колоссальных китов, высились остовы двадцати кораблей одновременно. Крики надсмотрщиков на полдюжине языков, лязг цепей, шипение пара из подвижных копров, грохот сбрасываемого в воду балласта — все это сливалось в один оглушительный гул, под который глухо отдавалась земля.
— Где отчет по медным листам для обшивки котлов? — его голос, хриплый от постоянного напряжения, прорвался сквозь шум, обращаясь к секретарю.
— Из Кипра пришло только семьдесят процентов, архонт. Шторм в Леванте… — начал тот.
— Не интересуюсь, — отрезал Гасдрубал, даже не глядя. — Где корабли из Массалии? Они должны были доставить дубовые брусья еще неделю назад.
— Задержались. Капитан ссылается на противные ветра…
— Отправить навстречу два самых быстрых крейсера. Привести караван силой, если откажется. Капитана — под арест за саботаж. Его корабль и груз конфисковать в пользу Адмиралтейства.
Он делал шаг за шагом вдоль строящегося борта «Харибды» нового типа — «Молот Баала». Рабочие, увидев его, прибавили рвения, но в их глазах читалась не преданность, а животный страх. Гасдрубал видел это. Он не был слепым тираном. Он понимал, что выжимает из людей и из земли все соки. Но альтернативы не было. Приказ брата висел над ним, как дамоклов меч. Они оба понимали простую истину: если они остановятся, их проглотит пустота, которую сами же создали своим стремительным рывком. Империя была подобна его новому кораблю — если не идти вперед под полным паром, ее закрутит и разобьет собственная инерция.
К нему подошел, прихрамывая, старый корабел, грек с острова Родос по имени Демарат. Его лицо было испещрено морщинами и шрамами от щепок.
— Архонт, — голос его был хриплым шепотом, но Гасдрубал услышал. — Критяне… они отказываются поставлять смолу по новой цене. Говорят, твои агенты опустошили их леса за два года. Что осталось — священные рощи. Рубить их — навлечь гнев Диктинны.
Гасдрубал медленно повернулся к нему. В его глазах не было ни капли эллинского пиетета перед древними богами.
— Демарат. Ты строишь корабли сорок лет. Ты веришь, что богиня-девственница заботится о деревьях больше, чем о людях?
— Я… я верю в гнев жрецов и в бунт голодных людей, архонт. Без смолы корпуса сгниют за год в соленой воде. А без леса… — он махнул рукой на леса, где трудились плотники. — Мы уже рубим незрелый дуб. Он будет трескаться.
— Значит, будем прокладывать корпуса листовой медью, — холодно ответил Гасдрубал. — А лес… — он посмотрел на север, за пределы верфи, туда, где темнели склоны Кантабрийских гор, еще не тронутые топором. — Отправь легионеров с инженерами. Пусть проложат дорогу вглубь. И режут. Все, что выше толщины в два обхвата. Священные рощи критян? Купи жрецов. Если не продаются — найми людей Мато. Пусть ночью случится пожар. От молнии. Греки верят в это.
Демарат побледнел, как полотно. Он видел, как идея прогресса, которую он когда-то принял как освобождение от косности старого мира, оборачивается чудовищным, всепожирающим Молохом.
— Мы… мы становимся хуже римлян, архонт. Они хотя бы строили для людей. Мосты, дороги, акведуки. Мы строим только машины для разрушения.
Гасдрубал взглянул на старика. На миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость, на ту самую тяжесть, о которой говорила Мария.
— Демарат, — сказал он тише. — Римляне строили дороги, чтобы быстрее вести легионы. Они строили акведуки, чтобы поить солдат в своих колониях. Вся их цивилизация была военным лагерем. Мы… мы пытаемся построить нечто большее. Но чтобы построить храм будущего, нужно сначала расчистить площадку. И для этого нужны тараны и катапульты. Смола и медь. Страх и железная воля. Жалей деревья, старик, когда наши корабли сгорят в гаванях Китая, а наши дети станут рабами в шахтах императора Цинь. Теперь иди и делай, что приказано.
Он повернулся спиной, давая понять, что разговор окончен. Демарат, сгорбившись, поплелся прочь, прошептав что-то на своем родном наречии. Молитву или проклятие — Гасдрубал не разобрал. И не хотел.
Тем временем в «Долине Смерти», некогда секретной лаборатории в Иберии, а теперь огромном индустриальном комплексе, царил иной ад. Адонирам, Главный Алхимик, чье когда-то любознательное лицо теперь напоминало высохшую глиняную маску, наблюдал за процессом, от которого зависела судьба похода. Они называли его «Кристаллизацией Баала». Это была попытка создать более стабильную и мощную взрывчатку, чем чёрный порох. Смесь селитры, серы, угля и ещё некоего секретного ингредиента — тонко измельчённого минерала, добываемого в вулканических областях Сицилии, — медленно выпаривалась в огромных свинцовых чанах, стоявших под навесами, открытыми со всех сторон для ветра. Малейшая искра — и вся долина взлетела бы на воздух.
— Температура на три градуса выше, чем вчера! — крикнул молодой помощник, египтянин, смотрящий на ртутный столбик в примитивном термометре.
— Убавить огонь под чаном номер четыре! — скомандовал Адонирам, не отрываясь от таблицы, где вёл расчёты. Его пальцы были жёлтыми от серы, ногти обломаны, обоняние давно убито едкими парами. — И проследи, чтобы никто с железными гвоздями в подошвах не подходил к сушильным барабанам!
Он вздохнул. Ганнибал требовал чуда. Но чудеса в химии оплачивались жизнями. На прошлой неделе взорвался цех по грануляции пороха. Погибло двадцать семь человек. Их тела, вернее, то, что от них осталось, даже не пытались опознать — просто сгребли в общую могилу за холмом. Адонирам приказал засыпать это место известью. Во имя прогресса. Во имя Империи. Во имя светлого будущего, которое он уже перестал видеть во снах, потому что не спал четвертые сутки.
К нему подошёл Беро. Инженер выглядел не лучше: глаза запавшие, в щеках — сероватая впалость.
— Император требует чертежи новых осадных орудий. Дальность не менее тысячи шагов. Вес, чтобы можно было перевозить на повозках с восемью волами.
— У меня нет времени на чертежи, Беро! — взорвался Адонирам, впервые за долгие месяцы повысив голос. — У меня нет людей! У меня нет чистых реактивов! У меня селитра с примесями, потому что её добывают впопыхах из грязных испанских помойных ям! Я делаю порох, который в лучшем случае не отсыреет за неделю плавания! А ты говоришь об осадных орудиях!
Беро молча принял этот взрыв. Он понимал.
— Адонирам, — сказал он тихо. — Если мы не дадим ему то, что он хочет, он пришлёт сюда других. Менее талантливых. Более жестоких. И они всё равно будут пытаться это сделать. И убьют ещё больше людей, но не получат результата. А потом китайцы придут сюда. Или кто-то другой. И всё, что мы начали… всё, над чем мы ломали головы, ради чего гибли люди… всё это станет достоянием новых варваров. И они используют это не для построения храмов будущего, а для того, чтобы вырезать друг друга в ещё более ужасных войнах.
Алхимик сгорбился, закрыв лицо руками. Он вспомнил юность, свою мастерскую в Карфагене, где он экспериментировал с составами красок и благовоний. Мечтал понять природу вещей. А теперь он был повелителем смерти, заключённой в бочонки.
— Я создаю ад на земле, Беро. И называю это прогрессом.
— Нет, — покачал головой инженер. — Ты создаёшь инструмент. Инструмент, которым можно выкопать колодец или проложить тоннель. Или пробить брешь в стене. Как его используют — решает не инструмент. Решает тот, кто держит его в руках.
— А наши руки уже в крови по локоть, — прошептал Адонирам.
— Значит, нужно успеть выкопать этим инструментом такой глубокий колодец, чтобы вода смыла всю кровь, — сухо ответил Беро, кладя перед ним свежий, чистый лист папируса. — Черти. Пока я жив, я буду следить, чтобы твой инструмент использовали для строительства, а не только для разрушения. Но сначала нам нужно выиграть эту войну. Иначе строить будет некому.
В пустыне близ Фив, где воздух дрожал от марева, Адар, Архонт Небес, переживал свой собственный кризис. Перед ним, пришпиленный к чертёжной доске грубыми железными гвоздями, лежал эскиз. Не дирижабля. Не двигателя. А крыла. Крыла, похожего на птичье, но с жестким каркасом и странными шарнирами. Это была попытка пойти дальше — к аппарату тяжелее воздуха. Идея, посетившая его в бреду после трёх бессонных ночей. Он назвал её «Икар».
Но сегодня его мысли были не с Икаром. Он стоял на краю огромного ангара — просторного шатра из пропитанного воском полотна, натянутого на стальные тросы. Внутри, подобно спящему киту, покоился «Баал-Шамим», его первенец, флагман небесного флота. Рядом, в стапелях, собирались корпуса новых кораблей: «Шараб», «Симун», «Хамсин» — все названия были именами ветров, жарких и разрушительных. Его ученики, Бодилкар и Луско Младший, руководили работами.
— Мастер Адар! — к нему подбежал запыхавшийся юноша, сын одного из египетских жрецов, взятый в ученики за острый ум. — Проблема с баллонетом на «Симуне». Шёлк трескается при натяжении на каркас. Пропитка не держит. Водород утекает.
Адар оторвал взгляд от чертежа «Икара». Его мир вновь сузился до приземлённых, но жизненно важных проблем.
— Используйте не шёлк. Используйте кишки. Кишки быков, вымоченные в каучуковом соку с Суматры и проложенные тончайшим слоем свинца. Свинец газ не пропускает.
— Но вес, мастер! И… и стоимость…
— Император не интересуется стоимостью, — устало повторил Адар мантру, которую слышал от всех и которую теперь говорил сам. — Он интересуется результатом. Делайте. Если не хватает быков — режьте священных аписов. Скажите жрецам, что это воля фараона-императора.
Юноша, бледнея, кивнул и убежал. Адар почувствовал привкус горечи. Он, мечтавший о полёте, о свободе, превратился в надсмотрщика на конвейере смерти. Его дирижабли, эти прекрасные серебристые сигары, парящие в небе, были для мира не символом надежды, а предвестниками огненного дождя. Он видел это в глазах индийских пленных после бомбардировки Паталипутры. Не ненависть даже. Пустоту. Разрушенную веру в миропорядок.
К нему подошёл Бодилкар, вытирая руки масляной тряпкой. Его лицо, обычно оживлённое, было серьёзно.
— Адар. Разведка Мато прислала донесение. По воздуху, с крейсера «Зефир». — Он протянул маленький, туго скрученный папирусный свиток.
Адар развернул его. Почерк был мелкий, деловой. «В восточных провинциях бывшей империи Маурьев, у границ с племенами саков, отмечена деятельность странствующих проповедников. Говорят о «Железной Птице», которая придёт с запада, неся очищение огнём. Упоминают имя «Адар» как падшего ангела, слугу тёмного бога прогресса. Имеются попытки создания больших бумажных змеев, начинённых горящей смолой. Примитивно, но идея распространяется».
Он медленно сжал свиток в кулаке. Его имя. Его детища. Они уже стали частью мифологии ужаса. Его гений породил не только корабли, но и своих демонов.
— Что будем делать? — тихо спросил Бодилкар.
— Что приказано, — глухо ответил Адар. — Завершать строительство. Готовить флот. А с этими проповедниками… — он взглянул на чертёж «Икара», на эти бесполезные, прекрасные крылья. — Пусть разберётся Мато. Его методы… эффективны.
Он оторвал эскиз «Икара» от доски, смял его в руках и бросил в стоящую рядом жаровню с углями для пайки. Бумага вспыхнула ярким, коротким пламенем и обратилась в пепел. Мечта о полёте ради полёта сгорела в огне суровой необходимости. Оставался лишь полёт к цели. К войне.
Он повернулся к «Баал-Шамиму», к этому левиафану, созданному его разумом.
— Провести испытания нового прицела для ночного бомбометания, — сказал он Бодилкару, и его голос вновь стал холодным и чётким, голосом Архонта Небес. — И подготовить экипажи к действиям в условиях горной местности с сильными ветрами. Нам предстоит перелететь высочайшие горы в мире. Потери будут. Их нужно минимизировать.
Бодилкар, кивнув, ушёл исполнять приказ. Адар остался один, глядя, как над ангарами начинал подниматься в предвечернем небе пробный аэростат-разведчик. Маленький, хрупкий шар, уносимый ветром на восток. Казалось, он плывёт прямо навстречу восходящей луне — холодной, безжизненной, взирающей на суету людей с ледяным равнодушием.
Тяжесть подготовки была не только в грудах железа и мешках зерна. Она была в душах. Она ломала мечтателей, превращала учёных в надсмотрщиков, инженеров — в расчётливых убийц. Империя Феникса, заливая мир светом своих заводов и факелов, отбрасывала всё более длинные и уродливые тени. И в этих тенях уже копошилось что-то новое, тёмное, порождённое самим светом прогресса.