Пир после разгрома Вариния длился три дня. На склонах Везувия пылали десятки костров, жарилось мясо захваченного из римского обоза скота, лилось вино, добытое в набегах. Звучали песни на десятке языков, сливаясь в единый, победный гимн свободе. Для большинства обитателей лагеря это был апофеоз. Они, жалкие беглые рабы, разгромили два римских легиона! Мир перевернулся. Казалось, нет силы, способной их остановить.

Но в центре этого буйства, в своей просторной теперь уже палатке-штабе, Спартак не пировал. Он сидел над грубо сколоченным столом, на котором были разложены трофейные свитки с картами Италии, таблички с подсчётами и несколько идеально отполированных, зловеще красивых римских шлемов – трофеев с поля боя. Перед ним сидели Эномай, Бренн и Дазий. Воздух был густым от запаха дыма и праздника снаружи, но внутри царила морозная тишина.

– Наши потери? – спросил Спартак, не глядя ни на кого, водя заострённой палочкой по карте.

– Тридцать семь убитых, – отчеканил Эномай. – Шестьдесят с ранами, из них двадцать тяжело. Врачи говорят, половина не выживет.

– Их потери?

– По самым скромным подсчётам – полторы тысячи убитых на поле. Столько же, если не больше, раненых, которых они бросили. Мы взяли в плен около четырёхсот. Остатки разбежались.

– Трофеи?

Бренн, отвечавший за склады, оживился:

– Оружия – больше, чем у нас есть людей! Доспехов – сотни комплектов. Щиты, пилумы, палатки, осадные машины, которые даже не развернули. Провианта – на три месяца вперёд, даже с учётом того, что сейчас жрут как не в себя. И золото, командир. Казна легионов. Не так много, но есть.

Спартак кивнул, делая на восковой табличке какие-то пометки.

– Пленных разделить. Италиков, рабов из провинций – предложить присоединиться. Откажутся – отпустить. Римских граждан, ветеранов – допросить и казнить. Публично. Перед всем лагерем.

Эномай вздрогнул:

– Казнить? Всех? Но они…

– Они – солдаты, пришедшие нас убить, – холодно перебил Спартак. – Они не сдались. Их бросили. И они ненавидят нас лютой ненавистью. Оставить их в живых – значит поселить в своём доме скорпионов. Это не жестокость. Это гигиена. – Он посмотрел на Эномая. – Твоя мягкость погубит нас быстрее любого легиона. Бренн, организуй казнь завтра на рассвете. Пусть каждый, кто думает предать нас или усомниться, увидит финал.

Бренн, для которого мир делился на «своих» и «врагов», кивнул без тени сомнения. Эномай потупился, но не стал спорить. Разумом он понимал правоту Спартака, но душа, мечтавшая ковать красоту, содрогалась.

– А что дальше, командир? – спросил Дазий. – Люди рвутся в бой. Говорят, надо идти на Рим.

Спартак усмехнулся – коротко, беззвучно.

– На Рим? С пятью тысячами бойцов против городских стен и четырёх легионов, охраняющих Лаций? Это самоубийство. Нет. Мы не идём на Рим. Рим придёт к нам. Уже идёт. – Он отложил палочку и посмотрел на них. – Вариний был клоуном. Теперь пришлют профессионала. Я чувствую его. Он уже в пути. Он не станет бросать легионы в лоб на наши склоны. Он попытается удушить. Взять измором. Окружить так, чтобы даже мышь не проскочила.

Он встал и подошёл к входу в палатку, откинул полог. Шум пира ворвался внутрь.

– Наслаждайтесь этим, – сказал он, глядя на празднующую толпу. – Потому что завтра начинается настоящая работа. Мы должны превратиться из банды победителей в армию, способную выжить в войне на уничтожение. И у нас есть, может быть, месяц. От силы два.

На следующий день лагерь проснулся с тяжёлым похмельем, но подъём был объявлен как обычно, на рассвете. Спартак выстроил всех на плацу. Рядом, на специально возведённых крестах, висели тела казнённых римских центурионов и ветеранов. Мрачное напоминание о цене ошибки.

– Вы победили! – крикнул Спартак, и его голос, хриплый от бессонницы, резал утренний воздух. – Вы разбили легионы! Но я скажу вам правду: вы победили потому, что они вас недооценили. Потому что они думали, что имеют дело со скотом. Больше такого не будет. Следующие, кто придёт, будут знать. Они будут бояться. И поэтому они будут вдесятеро опаснее. Они не полезут на рожон. Они обложат эту гору так, что птица не пролетит. Они отравят источники. Они будут ждать, пока голод и жажда сделают за них работу.

Он прошёлся перед строем, глядя в глаза своим солдатам.

– Значит, мы уйдем с этой горы. Но не как побеждённые. Мы уйдем как армия, выбирающая поле боя. Мы превратим всю Кампанию, всю Южную Италию в наш лагерь, в нашу крепость. Мы будем резать римские коммуникации, жечь виллы, освобождать рабов. Мы станем не гнойником на теле Италии, который можно выжечь. Мы станем чумой в её крови. Неуловимой, вездесущей, смертельной. И для этого… – он сделал паузу, – …для этого вы должны забыть, что вы галлы, фракийцы, греки. Вы должны стать одним целым. Механизмом. Каждый винтик в котором знает своё место. Каждый удар которого точен. Мы начнём с малого. С сегодняшнего дня мы – не Весувианский легион. Мы – Армия Свободы. И наш закон – железо. Наша воля – победа. Наша мечта – не просто выжить. Наша мечта – сломать хребет Империи. Готовы ли вы к этому? Или вы хотите остаться тут и сгнить, как те, кто на крестах?

Рёв, который поднялся в ответ, был уже иным. Не безумным ликованием, а низким, сосредоточенным гулом одобрения. Они поверили. Потому что он уже дважды провёл их сквозь ад и вывел целыми. Он был их богом войны. И они были готовы идти за ним в самое пекло.

Началась беспрецедентная по своему размаху и жестокости подготовка. Спартак разделил армию на четыре подвижных корпуса по тысяче человек в каждом. Корпус Эномая – тяжелая пехота, ядро, защищённая лучшими доспехами. Корпус Бренна – легкая пехота и разведка, мобильные, жестокие рейдеры. Корпус Дазия – специалисты: метатели, лучники, «огненные команды». И свой, резервный корпус – кавалерия (пока лишь несколько десятков всадников на трофейных конях) и личная гвардия, «преторианцы», набранные из самых фанатично преданных бойцов всех народов.

Он ввёл единую форму – не для красоты, а для опознавания. Все красили щиты в кроваво-красный цвет – цвет восстания и крови римлян. На щитах изображали простой символ: сломанную цепь на фоне вулкана.

Но главные изменения происходили в «святая святых» – в мастерских. Пещеру, где работали Леонтий и Махар, расширили, превратив в настоящий подземный завод. Теперь там, под присмотром Спартака, кипела работа не только над «громовым порохом», но и над его доставкой.

Именно здесь мистическое предвидение Алексея-Спартака вновь проявилось с пугающей силой. Однажды, наблюдая, как Махар пытается создать прообраз ручной гранаты, закладывая порох в кокосовую скорлупу (трофей с восточного каравана), Спартака накрыло видение. Яркое, болезненное.

Он видел не поле боя, а каменный зал. Римский. За столом сидел тот самый человек с холодными глазами – Красс. Перед ним стоял, дрожа, греческий инженер с обожжёнными руками. «Ты уверен?» – спрашивал римлянин. «Да, господин. Это селитра, сера и уголь. В определённой пропорции. Но пропорция… она ускользает. Опыты…» «Опыты будут продолжены, – перебил его Красс. – На осуждённых. На рабах. Я дам тебе сколько угодно материала. Добудь мне этот секрет. Любой ценой».

Спартак очнулся, обливаясь холодным потом. Они уже знают. Не всё, но догадываются. Идут по следу. Это означало, что у них нет монополии на ужас. Гонка технологий началась.

– Махар! Леонтий! – его голос прозвучал резко. – Меняем тактику. Прекращаем эксперименты с большими зарядами. Уходим в малое, но точное.

– Командир? – не понял грек.

– Они будут искать большой взрыв, большой огонь. Мы дадим им не это. Мы дадим им смерть тихую и внезапную. – Он схватил кусок угля и начал рисовать на стене пещеры. – Видите? Не горшок. Трубка. Глиняная трубка, плотно набитая порохом, с фитилём. А вокруг – гвозди, обломки, камни. Это не для стен. Это для людей. Бросил в толпу – и тишина нет больше. Понимаете?

Так родилась идея примитивной ручной гранаты – «громовой трубки». И одновременно – мины-ловушки, «волчьи ямы», начинённые не кольями, а такими трубками, чтобы подрыв происходил под ногами у наступающих.

Параллельно Спартак, используя знания инженера-сапёра, начал строить нечто, что должно было стать главным сюрпризом для римской кавалерии. Он приказал собрать все доступные смолы, нефть с озёр, жиры. В огромных котлах варили зловонную, липкую массу. А потом он показал Эномаю и кузнецам чертёж: насос на поршневой основе, с бронзовым цилиндром и длинной трубкой-соплом. Примитивный огнемёт.

– Это будет наша стена, – объяснял он. – Неподвижная, но дышащая огнём. Одна такая машина на узком дефиле заменит сотню копийников.

Пока кипела эта работа, разведка Бренна, проникавшая всё дальше на север, приносила тревожные и обнадёживающие вести одновременно. Слух о разгроме Вариния и «дьявольском огне с Везувия» разнёсся по всей Италии. В рабских кварталах, в хижинах бедняков-италиков, Спартака начали называть не иначе как «Карой Юпитера», «Новым Ганнибалом». К лагерю у горы потянулся нескончаемый поток: отдельные беглые рабы, целые семьи, даже небольшие отряды италийских разбойников, увидевших в восстании свой шанс. Число сторонников росло как снежный ком. Через месяц после битвы под началом Спартака было уже не пять, а почти двадцать тысяч человек. Правда, из них лишь треть составляли боеспособные, обученные воины. Остальные – старики, женщины, дети, ремесленники. Это была уже не просто армия. Это была целая кочевая народность, народ-войско.

Именно этот рост и стал новой проблемой. Управлять двадцатью тысячами ртов и душ было неизмеримо сложнее, чем тысячью бойцов. Нужна была еда, вода, порядок. Спартак, стиснув зубы, занялся государственным строительством. Он создал подобие администрации: начальника продовольствия (старый, хитрый грек-бухгалтер, спасённый из рабства), начальника лагеря (Эномая, чья организаторская жилка оказалась неожиданно сильной), судью для разбора внутренних конфликтов (им стал уважаемый всеми старый нумидиец Вер, чья беспристрастность была легендарной).

Но главное – он провозгласил закон. Простой, как удар меча: «Всякий, кто поднимет руку на другого свободного в армии без приказа командира – умрёт. Всякий, кто украдёт у товарища – лишится доли и будет бит плетьми. Всякий, кто изнасилует женщину – будет кастрирован и распят. Мы воюем с Римом, а не становимся хуже римлян».

Этот закон, вывешенный на деревянных табличках по всему гигантскому лагерю, раскинувшемуся теперь у подножия и на склонах Везувия, вызвал сначала ропот, особенно среди тех, кто пришёл за лёгкой добычей. Но когда по приказу Спартака перед строем казнили двух галлов, зарезавших в драке италика из-за куска сыра, и распяли трёх мародёров, укравших зерно у общей казны, все поняли: это не пустые слова. Железная дисциплина стала цементом, скреплявшим эту разношёрстную, взрывоопасную массу.

Всё это время Спартак жил в состоянии постоянного внутреннего напряжения. Видения посещали его всё чаще, особенно во сне. Он видел серебряную сеть Красса, которая теперь не просто плыла, а методично, как паук, опутывала всю Кампанию. Он видел длинные, прямые, как стрелы, римские дороги, по которым нескончаемым потоком текли легионы. Он чувствовал холодное, лишённое эмоций внимание, устремлённое на него из самого Рима. Это была не ненависть, а расчёт. Как бухгалтер изучает счетоводную книгу, так этот человек изучал его, Спартака, как сложную, но решаемую задачу.

Однажды ночью к нему в палатку, нарушая все правила, ворвался перепачканный грязью и кровью разведчик Бренна. Его глаза были полы ужаса.

– Командир… на севере… они…

– Говори.

– Они… они не просто идут. Они строят.

– Что строят? Лагерь?

– Нет… они… они роют. Ров. Огромный, от моря и до моря. Через весь перешеек, что ведёт в Луканию! Я видел своими глазами! Тысячи рабов, пленных, под кнутами легионеров. И над ними… на холме… стоит он. В пурпурной плащ-палудаментуме. И смотрит. Просто смотрит.

Ледяная волна прошла по спине Спартака. Стену Красса. Он начал. Раньше, чем я ожидал. Он не будет воевать с нами. Он будет охотиться. Как на зверей в загоне.

– Как далеко работа? – его голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось.

– Ещё мили две, но они работают день и ночь. При свете факелов. И… и ещё, командир. Среди рабочих… наши. Те, кого взяли в плен после Крикса. Их приковали цепями к тачкам. И тех, кто падает, легионеры закалывают на месте и сбрасывают в ров, как камень.

Спартак закрыл глаза. Картина была чёткой, как будто он сам там стоял. Холодная эффективность. Беспощадность. Использование страха и принуждения как инструментов. Это был новый уровень войны. Войны на истощение и подавление.

– Собирай командиров. Немедленно.

Когда Эномай, Бренн, Дазий и старейшины собрались, Спартак без предисловий выложил им суть.

– Наш путь на север отрезают. Не войском. Стеной. Рвом и валом через весь перешеек. Тот, кого я ждал, уже здесь. Его имя – Марк Лициний Красс. Он богаче Креза и беспощаднее Суллы. Он не будет атаковать нас. Он запирает нас в клетке. В клетке под названием Южная Италия. А потом начнёт эту клетку сужать.

В палатке повисло гробовое молчание.

– Что же делать? – прошептал Эномай. – Штурмовать эту стену? Она же будет охраняться…

– Штурм в лоб – это именно то, чего он ждёт, – оборвал его Спартак. – Он хочет, чтобы мы бросились, как быки, на его укрепления, истекая кровью. Нет. Мы поступим иначе. – Он развернул карту. – Он думает, что мы загнаны на юг. Что мы будем метаться тут, как мыши. Хорошо. Мы используем это. Мы ударим не на север. Мы ударим на юго-восток. К морю. К портам.

– К морю? Но у нас нет кораблей! – воскликнул Бренн.

– Корабли будут, – мрачно улыбнулся Спартак. – Мы их возьмём. У римлян. А точнее, у пиратов, которые торгуют с римлянами. Килийские пираты. Они на всё готовы за золото. Мы предложим им золото за переправу в Сицилию.

План был грандиозным и безумным. Сицилия – остров, ещё не оправившийся от двух недавних крупных восстаний рабов. Там тлеют угли. Одна искра – и весь остров может вспыхнуть новым пожаром. Создать там опорную базу, отрезанную от Италии морем, – идеальная стратегия.

– А если пираты нас предадут? – спросил осторожный Дазий.

– Тогда у нас будет запасной план, – сказал Спартак. – Мы пойдём вдоль побережья, сокрушая всё на своём пути, и создадим свою флотилию из рыбацких лодок и захваченных кораблей. Но для этого нам нужно двигаться быстро и жестоко. Мы должны пройти через Луканию и Апулию как ураган, сметая мелкие гарнизоны, пополняя запасы и ряды. Мы должны стать настолько быстрыми и непредсказуемыми, чтобы эта стена Красса оказалась бесполезной, потому что мы будем уже не перед ней, а позади неё, у него в тылу.

В его глазах горела та самая смесь расчётливого ума Алексея и неистовой воли Спартака. Это был риск ва-банк. Но иного выхода не было. Сидеть и ждать, пока Красс завершит своё строительство и начнёт методично сжимать кольцо, – верная смерть.

– Готовьте армию к маршу, – отдал он приказ. – Бросаем лагерь. Берём только оружие, самые ценные запасы пороха и огня, продовольствие на две недели. Всё лишнее – сжечь. Мы идём на юг, к морю. И пусть Красс думает, что мы бежим. А мы… мы ищем новый плацдарм. Чтобы оттуда нанести удар, от которого Рим не оправится никогда.

Когда командиры разошлись, Спартак вышел из палатки. Ночь была тёмной, безлунной. На севере, за горизонтом, он мысленным взором видел ту самую свечу на холме, холодные глаза, следящие за его движением. И впервые за долгое время в его душе, рядом с тяжестью ответственности, проснулось нечто иное – азарт. Азарт игрока, поставившего на кон всё против равного по силе, но абсолютно иного по духу противника.

– Хорошо, Марк Лициний, – прошептал он в ночную тьму. – Ты хочешь заковать меня в стены? Попробуй. Но я – не зверь в клетке. Я – пожар. И пожар нельзя запереть. Его можно только потушить. А чтобы потушить… тебе придётся самому войти в огонь.

На следующий день Армия Свободы, оставив на Везувии лишь дымящиеся останки своего первого дома, двинулась в путь. Двадцать тысяч человек растянулись в колонну на многие мили. Это было уже не бегство. Это была демонстрация силы. И во главе этой живой реки, на огромном вороном жеребце, трофейном коне римского легата, ехал он – Спартак. В его глазах отражалось зарево от оставленных позади костров и холодный блеск далёких, невидимых звёзд. Путь на юг начинался. Путь к морю, к Сицилии, к новым битвам. И к неминуемой, окончательной схватке с тем, кто считал, что может купить и построить любую победу.