Ветер, гулявший по расколотому валу и обугленным частоколам, нёс запах гари, крови и свободы. Горьковатый, тревожный, пьянящий. Армия Свободы, ещё несколько часов назад бывшая загнанным зверем, теперь праздновала победу у развалин того, что должно было стать её могилой.

Спартак стоял на вершине разрушенной башни, опираясь о древко захваченного значка манипулы. Его спина ныла от усталости, в висках стучало – отзвук видения, которое чуть не заставило его ошибиться. Он смотрел, как внизу, среди дымящихся развалин, копошились люди. Не рабы. Солдаты. Его солдаты. Они собирали трофеи: гладиусы, пилумы, доспехи – драгоценные куски железа и бронзы. Уводили под охрану скрипучие повозки с зерном и вяленым мясом из римских складов. Организованно, без суеты. По его уставам.

– Десять центурий лорик сегментат, – донёсся снизу голос Эномая. Бывший кузнец, теперь командующий тяжелой пехотой, поднимался по обгоревшим ступеням, тяжело дыша. Его лицо было вымазано сажей, но глаза горели. – Полсотни кольчуг. Щитов – больше тысячи, многие подлежат починке. Пилумов – три сотни ящиков. Свинец для грузил, кожа для ремонта… И хлеб. На месяц, не меньше.

– Порох? – спросил Спартак, не отрывая взгляда от долины, открывавшейся на север.

– Леонтий и Махар подсчитывают. Бочки почти все ушли на подрыв. Остались запасы селитры и серы с виллы Публия. Уголь найдём. Восстановим. – Эномай помолчал. – Потери наши – триста двадцать убитых, вдвое больше раненых. Римлян… – он махнул рукой в сторону рва, куда уже сбрасывали тела павших легионеров, – всех.

– Не всех, – поправил Спартак. – Агенобарб?

– Собрал человек пятьдесят своих. Говорит, будет служить тебе, если дашь клятву убить Красса. Поклялся на мече.

– Привести его.

Пока Эномай спускался, Спартак закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти чёткость видения. Стена, падающая не так, паника, узкий пролом, в который устремляется толпа… и затем долгая, изматывающая погоня, раздоры, пустынное побережье и легионы под красным стягом Помпея, свежие, как утренний ветер. Он изменил этот путь. Он не просто прорвался – он уничтожил символ римской мощи. Но тень третьей птицы из пророчества Нигедии не исчезла. Она просто отодвинулась, затянутая туманом будущего.

Стук сапог по камням. Рядом с Эномаем стоял высокий, сухощавый римлянин с лицом, изборождённым шрамом от шлема и более глубокими морщинами – от бессонницы и ненависти. Марк Фабий Агенобарб, центурион Приморского легиона, разжалованный и униженный децимацией Красса. Он смотрел на Спартака не как на чудовище или варвара, а как на орудие мести. Это было понятно и удобно.

– Ты получил своё предательство, римлянин, – без предисловий сказал Спартак. – Стена пала. Твой бывший легион уничтожен.

– Мой легион был уничтожен Крассом у позорного столба, когда каждый десятый был забит своими же товарищами, – хрипло ответил Агенобарб. – Это был лишь труп. Я хочу видеть, как падёт сам Марк Лициний Красс.

– Ты знаешь его планы. Что он сделает теперь?

Римлянин хмыкнул, вытирая пот со лба.

– То, что делает всегда. Подождёт, соберёт информацию, купит или устранит помехи. Он не полководец в старом смысле. Он… управляющий. Он рассматривает войну как убыточное предприятие, которое нужно быстро сделать прибыльным. Его унизили. Ты не просто разбил его стену, ты публично высек его перед всем сенатом. Теперь это для него личное. Он будет действовать методично и жестоко. Он уже стягивает войска из Пицена, Умбрии. Нанимает ветеранов Суллы. И он попытается понять твой огонь с неба.

– Сможет?

– Рим копирует всё, что работает. Дай ему образец – и через полгода у него будет целая когорта огнемётчиков. Но сначала он должен этот образец получить. Или нейтрализовать. Он пошлёт шпионов. Или… попытается перекупить твоих людей.

Спартак кивнул. Это было неизбежно. Он повернулся к Эномаю.

– Созвать совет. Бренна, Дазия, Вер. И Леонтия с Махаром. Здесь, на башне. И чтоб никто не слышал.

Когда Эномай ушёл, Спартак указал Агенобарбу на север, за дымящиеся развалины, где начинались холмы Лукании, уходящие в Кампанию.

– Ты знае́шь эти дороги. Где лучшие места для засад? Где можно пополнить запасы, не штурмуя укреплённые города?

– Ты идёшь на север, – констатировал римлянин. – К Альпам. Как и хотел Крикс.

– Я иду туда, где нанесём Риму наибольший урон, – поправил его Спартак. – Покажи на карте.

Карты не было. Но в голове Агенобарба, как и в голове самого Алексея Вяткина, местность складывалась в чёткие операционные схемы. Они говорили долго, склонившись над грубо нарисованным углём на дощечке планом. К тому времени, как поднялись остальные, стратегия уже выкристаллизовывалась.

Бренн, пахнущий кровью и потом, мрачно докладывал о настроениях: большинство ликовало, но уже слышны были голоса: «Мы сильны, мы разбили стену, почему бы не повернуть на Рим?». Дазий, интеллигентный фракиец, озабоченно сообщал о проблемах с дисциплиной среди новых отрядов – присоединившиеся пастухи и беглые вилики думали больше о грабеже, чем о строевой подготовке. Старый Вер молча слушал, его темное, испещрённое морщинами лицо было непроницаемо. Леонтий и Махар, оба с опалёнными бровями, докладывали сухо: пороховые запасы на исходе, «греческий огонь» остался только в двух повозках, для нового нужна нефть, а её добывают только в Апулии или сирийских землях.

Спартак выслушал всех, давая каждому выговориться. Затем встал, и его тихий, ровный голос перекрыл шум ветра.

– Мы не пойдём на Рим. Пока. Рим – это крепость. Штурмовать её – значит сломать себе зубы о Капитолий и дать Крассу и Помпею время сжать нас в клещи. Мы не пойдём и прямо на север, в Галлию. Это то, чего они от нас ждут. Измотанный поход, за которым последует удар свежих сил с флангов.

– Куда же? – хмуро спросил Бренн.

– Мы пойдём… туризмом, – в голосе Спартака прозвучала чужая, современная нота, смутившая присутствующих. Он поправился. – Походом победителей. По сердцу Италии. От моря до моря. Мы ударим не по легионам, а по тому, что дороже Крассу и таким, как он: по их кошелькам. По их поместьям, по их торговым путям, по их рабским рынкам. Мы освободим каждую фабрику рабов, сожжём каждую виллу, причастную к нашей торговле. Мы превратим богатейшие земли Кампании и Апулии в пустыню. Наша цель – не география. Наша цель – экономика Рима. Мы заставим сенат и всадников закричать от боли в самом чувствительном месте. И тогда они сами бросят Красса, требуя быстрой победы любой ценой. А наша армия за это время окрепнет, обрастёт железом и волей.

Он обвёл взглядом ошеломлённые лица.

– Бренн, твои разведчики – вперёд. Не на десять стадий, на пятьдесят. Нам нужны сведения о каждом крупном имении, каждой дороге, каждом мосте. Дазий, формируй из новичков рабочие отряды. Будем учить их на марше: как копать ров, как ставить частокол за ночь. Эномай, разбей тяжёлую пехоту на манипулы по образцу римских. Пусть Агенобарб поможет. У нас теперь есть свои центурионы. Леонтий, Махар – весь ваш огонь и дым уходит в обоз. Вы – наше секретное оружие. Раскрываем его только в безвыходной ситуации или для сокрушительного удара. Искать замену нефти. Смола, дёготь, жир – экспериментируйте.

– А народ? Простые люди? – тихо спросил старый Вер.

Спартак посмотрел на него. Глаза нумидийца были полны тихой грузной мудрости.

– Мы не тронем того, кто не тронет нас. Будем брать продовольствие у богатых, платить за него – конфискованным золотом беднякам. Сеять не разрушение, а смуту. Чтобы каждый италик знал: Спартак карает патрициев, но щадит народ. Чтобы они боялись нас меньше, чем гнева своих хозяев.

Совет разошлись, обдумывая грандиозный и безумный план. Спартак остался один. На западе садилось солнце, окрашивая дым от сгоревшей Стены в кровавые тона. Он чувствовал тяжесть – не физическую, а тяжесть выбора. Он повёл этих людей по пути тотальной войны. Иного способа выжить не было. Но в том ли спасение, чтобы самому становиться калькой с системы, которую ненавидишь?

Из темноты уже разрушенных ворот появилась фигура. Шла медленно, опираясь на посох. Слепая Нигедия. Её привели к подножию башни, и она, как зрячая, подняла лицо в его сторону.

– Ты свернул с пути, увиденного мной, повелитель призраков, – её голос был похож на шелест сухих листьев. – Чёрная Птица с клювом из обсидиана склонила голову в раздумье. Она не ожидала такого укуса. Но теперь она полетит не догонять, а предугадывать. Она будет жечь землю перед тобой, чтобы тебе нечем было кормить твоё сталью обёрнутое стадо.

– А третья птица? – спросил Спартак.

Туман на её беззрачных глазах сгустился.

– Она летит с запада, с моря. Её крылья – белые паруса, а клюв позолочен славой прошлых побед. Она ждёт, когда две первые ослабят друг друга. Ты создал между ними молот и наковальню, предводитель. Но что станется с тем, кто окажется меж ними?

– Я буду водой, – неожиданно для себя сказал Спартак, вспомнив строки из далёкого будущего. – Которая точит камень.

Нигедия замерла, потом медленно кивнула.

– Вода… Да. Ты уже не призрак и не человек. Ты – стихия. Стихии не ведают страха. Но и не ведают милосердия. Помни об этом, когда будешь проходить по цветущим долинам. Оставляешь ли ты за собой жизнь или пепел?

Она развернулась и пошла прочь, растворяясь в спускающихся сумерках. Спартак сжал рукоять меча. Пепел Стены ещё кружил в воздухе. Завтра армия двинется в путь. Не к свободе от Рима. А к свободе через уничтожение Рима. Он сделал свой выбор.

И где-то далеко на севере, в лагере, превосходившем размахом и порядком любой консульский, Марк Лициний Красс, получив гонца с вестью о падении Стены, не проклял и не стал крушить мебель. Он спокойно отложил табличку, посмотрел на карту Италии, висевшую в его палатке, и провёл пальцем от Лукании до самой Этрурии. Потом позвал секретаря.

– Диктатор Сулла, подавляя марианцев, использовал тактику выжженной земли против мятежных городов. Составь список самых богатых имений в Кампании и Апулии, чьи владельцы имеют долги перед моими банками или поддерживают моего друга Помпея. Отдельной графой – владения сенаторов, голосовавших против моего чрезвычайного командования. Отправь курьеров префектам. Пусть владельцы вывозят ценности и скот. Остальное – подожги.

– Сжечь… свои же земли, господин? – секретарь остолбенел.

– Не свои, – поправил Красс с лёгкой, ледяной улыбкой. – Проблемные активы. И создадим проблему Спартаку. Пусть идёт по пепелищу. А голод – лучший союзник дисциплины. Для его орды. И для моих легионов тоже. И найдите мне этого грека, Леонтия, или сирийца Махара. Живыми. Цена – пятьсот тысяч сестерциев каждому. Предложите им не просто жизнь. Предложите им славу Архимеда при дворе Красса.

Гонцы помчались во все стороны. Игра вступила в новую фазу. Теперь это была дуэль не только мечей, но и умов, экономик и безжалостной воли. А где-то в горах Апеннин, истекая кровью от ран, полученных в засаде Гелия, Крикс, с горсткой уцелевших галлов, клялся найти брата и отомстить не только Риму, но и тому, кто обрёк его на поражение, – Спартаку. И его ненависть была таким же топливом для грядущего пожара, как холодный расчёт Красса и неумолимое движение к цели самого Алексея Вяткина, ставшего бичом для целой империи.

Армия Свободы снялась с лагеря на рассвете. Они шли не как беглецы, а как завоеватели. Стройными колоннами, с разведкой на флангах, под дробь самодельных барабанов. Они несли на древках не только захваченные римские штандарты, но и новое знамя – меч, пронзающий пучок прутьев с секирой, ликторы, символ власти Рима. И под этим знаменем они двинулись на север, оставляя за спиной дым Стены и унося с собой пламя грядущих битв. Дорога была долгой. И первый её этап лежал через цветущие, тучные земли, которые должны были стать полем для самой необычной и беспощадной битвы этой войны – битвы за саму душу Италии.

ГЛАВА 12. ПЕПЕЛ СТЕНЫ И ДОРОГА НА СЕВЕР

Ветер, гулявший по расколотому валу и обугленным частоколам, нёс запах гари, крови и свободы. Горьковатый, тревожный, пьянящий. Армия Свободы, ещё несколько часов назад бывшая загнанным зверем, теперь праздновала победу у развалин того, что должно было стать её могилой.

Спартак стоял на вершине разрушенной башни, опираясь о древко захваченного значка манипулы. Его спина ныла от усталости, в висках стучало – отзвук видения, которое чуть не заставило его ошибиться. Он смотрел, как внизу, среди дымящихся развалин, копошились люди. Не рабы. Солдаты. Его солдаты. Они собирали трофеи: гладиусы, пилумы, доспехи – драгоценные куски железа и бронзы. Уводили под охрану скрипучие повозки с зерном и вяленым мясом из римских складов. Организованно, без суеты. По его уставам.

– Десять центурий лорик сегментат, – донёсся снизу голос Эномая. Бывший кузнец, теперь командующий тяжелой пехотой, поднимался по обгоревшим ступеням, тяжело дыша. Его лицо было вымазано сажей, но глаза горели. – Полсотни кольчуг. Щитов – больше тысячи, многие подлежат починке. Пилумов – три сотни ящиков. Свинец для грузил, кожа для ремонта… И хлеб. На месяц, не меньше.

– Порох? – спросил Спартак, не отрывая взгляда от долины, открывавшейся на север.

– Леонтий и Махар подсчитывают. Бочки почти все ушли на подрыв. Остались запасы селитры и серы с виллы Публия. Уголь найдём. Восстановим. – Эномай помолчал. – Потери наши – триста двадцать убитых, вдвое больше раненых. Римлян… – он махнул рукой в сторону рва, куда уже сбрасывали тела павших легионеров, – всех.

– Не всех, – поправил Спартак. – Агенобарб?

– Собрал человек пятьдесят своих. Говорит, будет служить тебе, если дашь клятву убить Красса. Поклялся на мече.

– Привести его.

Пока Эномай спускался, Спартак закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти чёткость видения. Стена, падающая не так, паника, узкий пролом, в который устремляется толпа… и затем долгая, изматывающая погоня, раздоры, пустынное побережье и легионы под красным стягом Помпея, свежие, как утренний ветер. Он изменил этот путь. Он не просто прорвался – он уничтожил символ римской мощи. Но тень третьей птицы из пророчества Нигедии не исчезла. Она просто отодвинулась, затянутая туманом будущего.

Стук сапог по камням. Рядом с Эномаем стоял высокий, сухощавый римлянин с лицом, изборождённым шрамом от шлема и более глубокими морщинами – от бессонницы и ненависти. Марк Фабий Агенобарб, центурион Приморского легиона, разжалованный и униженный децимацией Красса. Он смотрел на Спартака не как на чудовище или варвара, а как на орудие мести. Это было понятно и удобно.

– Ты получил своё предательство, римлянин, – без предисловий сказал Спартак. – Стена пала. Твой бывший легион уничтожен.

– Мой легион был уничтожен Крассом у позорного столба, когда каждый десятый был забит своими же товарищами, – хрипло ответил Агенобарб. – Это был лишь труп. Я хочу видеть, как падёт сам Марк Лициний Красс.

– Ты знаешь его планы. Что он сделает теперь?

Римлянин хмыкнул, вытирая пот со лба.

– То, что делает всегда. Подождёт, соберёт информацию, купит или устранит помехи. Он не полководец в старом смысле. Он… управляющий. Он рассматривает войну как убыточное предприятие, которое нужно быстро сделать прибыльным. Его унизили. Ты не просто разбил его стену, ты публично высек его перед всем сенатом. Теперь это для него личное. Он будет действовать методично и жестоко. Он уже стягивает войска из Пицена, Умбрии. Нанимает ветеранов Суллы. И он попытается понять твой огонь с неба.

– Сможет?

– Рим копирует всё, что работает. Дай ему образец – и через полгода у него будет целая когорта огнемётчиков. Но сначала он должен этот образец получить. Или нейтрализовать. Он пошлёт шпионов. Или… попытается перекупить твоих людей.

Спартак кивнул. Это было неизбежно. Он повернулся к Эномаю.

– Созвать совет. Бренна, Дазия, Вер. И Леонтия с Махаром. Здесь, на башне. И чтоб никто не слышал.

Когда Эномай ушёл, Спартак указал Агенобарбу на север, за дымящиеся развалины, где начинались холмы Лукании, уходящие в Кампанию.

– Ты знае́шь эти дороги. Где лучшие места для засад? Где можно пополнить запасы, не штурмуя укреплённые города?

– Ты идёшь на север, – констатировал римлянин. – К Альпам. Как и хотел Крикс.

– Я иду туда, где нанесём Риму наибольший урон, – поправил его Спартак. – Покажи на карте.

Карты не было. Но в голове Агенобарба, как и в голове самого Алексея Вяткина, местность складывалась в чёткие операционные схемы. Они говорили долго, склонившись над грубо нарисованным углём на дощечке планом. К тому времени, как поднялись остальные, стратегия уже выкристаллизовывалась.

Бренн, пахнущий кровью и потом, мрачно докладывал о настроениях: большинство ликовало, но уже слышны были голоса: «Мы сильны, мы разбили стену, почему бы не повернуть на Рим?». Дазий, интеллигентный фракиец, озабоченно сообщал о проблемах с дисциплиной среди новых отрядов – присоединившиеся пастухи и беглые вилики думали больше о грабеже, чем о строевой подготовке. Старый Вер молча слушал, его темное, испещрённое морщинами лицо было непроницаемо. Леонтий и Махар, оба с опалёнными бровями, докладывали сухо: пороховые запасы на исходе, «греческий огонь» остался только в двух повозках, для нового нужна нефть, а её добывают только в Апулии или сирийских землях.

Спартак выслушал всех, давая каждому выговориться. Затем встал, и его тихий, ровный голос перекрыл шум ветра.

– Мы не пойдём на Рим. Пока. Рим – это крепость. Штурмовать её – значит сломать себе зубы о Капитолий и дать Крассу и Помпею время сжать нас в клещи. Мы не пойдём и прямо на север, в Галлию. Это то, чего они от нас ждут. Измотанный поход, за которым последует удар свежих сил с флангов.

– Куда же? – хмуро спросил Бренн.

– Мы пойдём… туризмом, – в голосе Спартака прозвучала чужая, современная нота, смутившая присутствующих. Он поправился. – Походом победителей. По сердцу Италии. От моря до моря. Мы ударим не по легионам, а по тому, что дороже Крассу и таким, как он: по их кошелькам. По их поместьям, по их торговым путям, по их рабским рынкам. Мы освободим каждую фабрику рабов, сожжём каждую виллу, причастную к нашей торговле. Мы превратим богатейшие земли Кампании и Апулии в пустыню. Наша цель – не география. Наша цель – экономика Рима. Мы заставим сенат и всадников закричать от боли в самом чувствительном месте. И тогда они сами бросят Красса, требуя быстрой победы любой ценой. А наша армия за это время окрепнет, обрастёт железом и волей.

Он обвёл взглядом ошеломлённые лица.

– Бренн, твои разведчики – вперёд. Не на десять стадий, на пятьдесят. Нам нужны сведения о каждом крупном имении, каждой дороге, каждом мосте. Дазий, формируй из новичков рабочие отряды. Будем учить их на марше: как копать ров, как ставить частокол за ночь. Эномай, разбей тяжёлую пехоту на манипулы по образцу римских. Пусть Агенобарб поможет. У нас теперь есть свои центурионы. Леонтий, Махар – весь ваш огонь и дым уходит в обоз. Вы – наше секретное оружие. Раскрываем его только в безвыходной ситуации или для сокрушительного удара. Искать замену нефти. Смола, дёготь, жир – экспериментируйте.

– А народ? Простые люди? – тихо спросил старый Вер.

Спартак посмотрел на него. Глаза нумидийца были полны тихой грузной мудрости.

– Мы не тронем того, кто не тронет нас. Будем брать продовольствие у богатых, платить за него – конфискованным золотом беднякам. Сеять не разрушение, а смуту. Чтобы каждый италик знал: Спартак карает патрициев, но щадит народ. Чтобы они боялись нас меньше, чем гнева своих хозяев.

Совет разошлись, обдумывая грандиозный и безумный план. Спартак остался один. На западе садилось солнце, окрашивая дым от сгоревшей Стены в кровавые тона. Он чувствовал тяжесть – не физическую, а тяжесть выбора. Он повёл этих людей по пути тотальной войны. Иного способа выжить не было. Но в том ли спасение, чтобы самому становиться калькой с системы, которую ненавидишь?

Из темноты уже разрушенных ворот появилась фигура. Шла медленно, опираясь на посох. Слепая Нигедия. Её привели к подножию башни, и она, как зрячая, подняла лицо в его сторону.

– Ты свернул с пути, увиденного мной, повелитель призраков, – её голос был похож на шелест сухих листьев. – Чёрная Птица с клювом из обсидиана склонила голову в раздумье. Она не ожидала такого укуса. Но теперь она полетит не догонять, а предугадывать. Она будет жечь землю перед тобой, чтобы тебе нечем было кормить твоё сталью обёрнутое стадо.

– А третья птица? – спросил Спартак.

Туман на её беззрачных глазах сгустился.

– Она летит с запада, с моря. Её крылья – белые паруса, а клюв позолочен славой прошлых побед. Она ждёт, когда две первые ослабят друг друга. Ты создал между ними молот и наковальню, предводитель. Но что станется с тем, кто окажется меж ними?

– Я буду водой, – неожиданно для себя сказал Спартак, вспомнив строки из далёкого будущего. – Которая точит камень.

Нигедия замерла, потом медленно кивнула.

– Вода… Да. Ты уже не призрак и не человек. Ты – стихия. Стихии не ведают страха. Но и не ведают милосердия. Помни об этом, когда будешь проходить по цветущим долинам. Оставляешь ли ты за собой жизнь или пепел?

Она развернулась и пошла прочь, растворяясь в спускающихся сумерках. Спартак сжал рукоять меча. Пепел Стены ещё кружил в воздухе. Завтра армия двинется в путь. Не к свободе от Рима. А к свободе через уничтожение Рима. Он сделал свой выбор.

И где-то далеко на севере, в лагере, превосходившем размахом и порядком любой консульский, Марк Лициний Красс, получив гонца с вестью о падении Стены, не проклял и не стал крушить мебель. Он спокойно отложил табличку, посмотрел на карту Италии, висевшую в его палатке, и провёл пальцем от Лукании до самой Этрурии. Потом позвал секретаря.

– Диктатор Сулла, подавляя марианцев, использовал тактику выжженной земли против мятежных городов. Составь список самых богатых имений в Кампании и Апулии, чьи владельцы имеют долги перед моими банками или поддерживают моего друга Помпея. Отдельной графой – владения сенаторов, голосовавших против моего чрезвычайного командования. Отправь курьеров префектам. Пусть владельцы вывозят ценности и скот. Остальное – подожги.

– Сжечь… свои же земли, господин? – секретарь остолбенел.

– Не свои, – поправил Красс с лёгкой, ледяной улыбкой. – Проблемные активы. И создадим проблему Спартаку. Пусть идёт по пепелищу. А голод – лучший союзник дисциплины. Для его орды. И для моих легионов тоже. И найдите мне этого грека, Леонтия, или сирийца Махара. Живыми. Цена – пятьсот тысяч сестерциев каждому. Предложите им не просто жизнь. Предложите им славу Архимеда при дворе Красса.

Гонцы помчались во все стороны. Игра вступила в новую фазу. Теперь это была дуэль не только мечей, но и умов, экономик и безжалостной воли. А где-то в горах Апеннин, истекая кровью от ран, полученных в засаде Гелия, Крикс, с горсткой уцелевших галлов, клялся найти брата и отомстить не только Риму, но и тому, кто обрёк его на поражение, – Спартаку. И его ненависть была таким же топливом для грядущего пожара, как холодный расчёт Красса и неумолимое движение к цели самого Алексея Вяткина, ставшего бичом для целой империи.

Армия Свободы снялась с лагеря на рассвете. Они шли не как беглецы, а как завоеватели. Стройными колоннами, с разведкой на флангах, под дробь самодельных барабанов. Они несли на древках не только захваченные римские штандарты, но и новое знамя – меч, пронзающий пучок прутьев с секирой, ликторы, символ власти Рима. И под этим знаменем они двинулись на север, оставляя за спиной дым Стены и унося с собой пламя грядущих битв. Дорога была долгой. И первый её этап лежал через цветущие, тучные земли, которые должны были стать полем для самой необычной и беспощадной битвы этой войны – битвы за саму душу Италии.