Проблема в том, что чем больше я перечитываю написанное, тем глупее это звучит, пока я чуть не отменяю отправку и не начинаю заново. Когда я вижу, что она прочитала сообщение, но не отвечает сразу, я убеждаю себя: резкий спазм в животе вызван мыслью, что я её спугнул, а не тем, что на этот раз она точно меня отвергнет. Не то чтобы я мог её винить, конечно: её годами пытали те, кто меня вырастил, а я тут неуклюже топчусь вокруг неё, как идиот.

Телефон наконец вибрирует в руке, и я делаю глубокий вдох, прежде чем открыть сообщение:

> Ты говорил с остальными ребятами? Уверена, им есть что сказать о том, почему тебе не нужно бросать всё и мчаться ко мне.

К чёрту остальную Группу Связанных.

Богом клянусь, я сделаю всё, чтобы забрать её подальше от них всех прямо сейчас, пока Сайлас Дэвис её не нашёл. Пальцы летают по клавиатуре, не особо задумываясь над ответом, — правда легко льётся в каждом слове, адресованном ей:

> Мне плевать на их мнение о моей Связанной. Я говорил с ними, когда пришли результаты моих анализов крови, и они сказали, что ты сбежала. Я не такой идиот, как остальные: ты сбежала, потому что должна была. Я это знаю. Я буду рядом так скоро, как смогу, а если этого для тебя недостаточно быстро — я приеду сейчас и начну семестр заново.

Возможно, я пока не могу рассказать ей всё, но я не стану лгать своей Связанной. Это черта, которую я провожу, и надеюсь, этого хватит, чтобы заслужить её прощение, когда я наконец смогу рассказать ей… всё, наверное.

На этот раз она отвечает мгновенно:

> Ты не можешь так поступить! Я и так заставила тебя слишком долго ждать, и, честно говоря, я всё ещё не слишком горю желанием тут задерживаться.

Тепло разливается в моей груди, а на губах настойчиво появляется головокружительная улыбка. Эта девушка идеальна. Я уже знал, что она — самый невероятный человек из всех, кого я надеялся узнать, ещё после тех чёртовых записей, но даже сейчас она без всяких усилий успокаивает яростное гудение моих Уз, о котором я почти забыл.

Я сожгу мир вокруг нас обоих, прежде чем стану думать о чём‑либо, кроме неё. Я смещаю фокус с остальной Группы Связанных, не желая, чтобы Дрейвены испортили мне этот момент.

> Представься, Связанная. Я не хочу говорить ни о чём, кроме нас с тобой. Это то, что поможет мне продержаться следующие два месяца.

Я уже многое о ней знаю — спасибо маме и Дрейвенам, — но все файлы в мире не могут вместить достаточно информации, чтобы по‑настоящему узнать мою Связанную. Я хочу знать, как она видит себя, что думает о мире, что думает обо мне. Хочу знать её настолько хорошо, чтобы угадывать её реакции, знать, как её удивить, что заставляет её трепетать от удовольствия.

Хочу знать каждый дюйм её — изнутри и снаружи, и хочу, чтобы всё это принадлежало мне.

Как, чёрт возьми, я вообще смогу делить её с остальной Группой Связанных?

> Обо мне особо нечего сказать. Меня зовут Олеандер Фэллоуз, мне девятнадцать, и я не хочу здесь находиться. Меня нашла тактико‑оперативная группа, и Совет приказал им привезти меня обратно сюда. Теперь в меня вживили GPS‑трекеры, так что я никак не могу отсюда уехать. Пока что.

Я нажимаю кнопку вызова ещё до того, как до конца осознаю её слова. Раздаются два гудка, прежде чем она берёт трубку, — и сквозь нарастающую ярость я даже не задумываюсь, что вот‑вот впервые заговорю со своей Связанной. Я даже не даю ей шанса произнести хоть слово, напрочь отбросив вежливость, — но всё‑таки удаётся обуздать ярость, чтобы голос звучал ровно и спокойно:

— Эй, что ты имеешь в виду под GPS‑трекером?

Она прочищает горло — нежный звук, который не должен был заставить меня ухмыляться в трубку, словно психопату, но вот я, выгляжу как Джокер на стероидах. А затем я впервые слышу голос своей Связанной:

— Совет удерживал меня, пока вживлял GPS‑трекер под кожу, пока я сопротивлялась. Ну, я бы сопротивлялась, если бы одарённый в комнате не парализовал меня. У трекера какая‑то защита, так что я не могу просто вытащить его сама. Видимо, один из моих других Связанных — очень важный человек, и я его настолько разозлила, что у меня отобрали автономию.

Мой мозг полностью отключается, зрение белеет, а сердцебиение превращается в рёв в ушах. Годы тренировок самоконтроля не дают мне потерять контроль над Даром и раздавить телефон, но рука дрожит от усилий сдержать себя.

Я не могу сдержать дрожь чистой ярости в голосе или поток слов, которые вырываются с куда большей интенсивностью, чем я рассчитывал выплеснуть на неё на таком раннем этапе:

— Я приеду сейчас, к чёрту мои занятия в колледже.

Есть все шансы, что я всё испортил и она вот‑вот повесит трубку и сбежит, но через секунду она говорит, её голос немного хриплый:

— Это моя собственная вина. Я сбежала. Они никогда не дадут мне об этом забыть. Чёрт, я бы, наверное, тоже себя ненавидела, будь я на их месте.

Слова даются с трудом, не говоря уже о том, чтобы сказать что‑то про остальную Группу Связанных без злобы, так что я недовольно рычу и начинаю собирать вещи на столе, чтобы отвлечься, первым делом бросая паспорта в ручную кладь:

— У тебя была причина, верно? Ты же не просто так ушла ради забавы.

Она фыркает в ответ, но возмущение в её голосе полно дерзости, из‑за чего я начинаю паковать вещи в лихорадочной спешке:

— С чего ты вообще так уверен? Может, я тут полный отстой.

Я повторяю её фырканье, уже получая огромное удовольствие от общения со своей Связанной, хотя нас разделяет целая страна:

— Не пытайся меня отвлечь, Связанная. Ты никак не могла оставить меня позади намеренно.

В трубке раздаётся тихий скрип пружин и глухой стук — должно быть, она откинулась на кровать:

— Довольно самонадеянно с твоей стороны так считать. Может, я просто полная чёртова стерва. Чёрт, да это всё равно неважно. Я не могу об этом говорить, неважно, насколько ты мил.

Веселье мгновенно испаряется, когда её тон снова становится несчастным, и я начинаю продумывать, как именно я собираюсь прикончить Дрейвенов за всё это:

— Ладно, к чёрту всё, я прямо сейчас бронирую билет на самолёт.

— Ты не можешь, они только используют это против меня. Просто… может, мы сможем иногда созваниваться и переписываться? Было бы приятно поговорить с кем‑то, кто… не ненавидит меня, наверное.

Я усмехаюсь в трубку, полностью сосредоточившись на том, что она хочет со мной разговаривать, и игнорируя тот факт, что остальные эти уроды, очевидно, обращаются с ней ужасно — иначе я бы уже вылетел туда и перебил их всех:

— Да, я хотел бы узнать свою Связанную получше. Так мы сможем это сделать без всяких помех в виде секса, хотя, должен признать, я гораздо счастливее, зная, что не я один скучаю. Я бы предпочёл, чтобы они все оставались на тебя злы — так я смогу попробовать тебя первым.

Она издаёт тихий звук — сдавленный вздох, который она почти подавляет, — и я откидываюсь на кровать, лёгкая улыбка растягивается на моих губах. Я хочу услышать этот звук снова и ещё миллион таких же. Я хочу провести остаток жизни, выуживая их из неё, пока она не будет так же без ума от меня, как я от неё. Я могу быть терпеливым. Я могу подождать — потому что моя Связанная стоит всего этого.

ПЯТЬ

ГРИФОН

Олеандер Фэллоуз не просто лжёт с той лёгкостью, что приходит после усердных тренировок, — она прирождённая мастерица создавать истории настолько безупречные, что, кажется, она сама в них верит. Всё в ней — тщательно выстроенная полуправда, упущение или наглая ложь. Она окутана уклончивостью и оборонительностью, охотно изливает желчь и демонстрирует вызывающее поведение, стоит кому‑то из её Связанных оказаться в пределах слышимости, — и всё это, похоже, ничуть её не утомляет. Но даже это не самое страшное из того, во что я стремительно влипаю.

Мой желудок не бунтует от звука её обмана.

Вкус лжи всегда был для меня невыносимым — настолько, что я вычёркивал людей из своей жизни исключительно из‑за того, как часто они лгали, даже из‑за мелких нестыковок, которые другие бы и не заметили. И всё же, слушая десятки её лживых высказываний ежедневно во время наблюдения за ней на кампусе, я не меняю своего мнения о ней. Если уж на то пошло, мои Узы лишь ещё сильнее впадают в маниакальное отчаяние — мне отчаянно хочется быть рядом с ней.

Дело не в том, что я вдруг полюбил ложь: меня по‑прежнему может стошнить от горького пепельного привкуса на языке. Но без какого‑либо сознательного решения с моей стороны всё отвращение, которым обычно наполняет меня мой побочный Дар, направляется на того, с кем она говорит.

Это не имеет для меня никакого смысла.

Хуже того, я уверен: Норт согласился с моим решением лично следить за ней на кампусе лишь потому, что надеялся — я подмечу что‑то, что объяснит хоть какие‑то загадки, окружающие нашу Связанную. Но его план не просто провалился.

Он обернулся грандиозным провалом.

Наблюдать, как каждый одарённый на первом курсе таращится на неё, хихикает и перешёптывается, а потом хихикает над спектаклем, который Нокс устроил с моей Связанной, — всё это доводит меня до абсолютного предела. Чёрт, это выводит меня за пределы тех границ, которые я считал своими. Я быстро понимаю, что недооценивал себя, но, как бы то ни было, моё терпение истончается ещё до конца недели.

Мы с Нортом уже были друзьями, когда он привёл домой своего давно потерянного брата после смерти отца. Группа Связанных моих родителей состоит из семей Высшего Уровня, а положение моего отца в Тактических командах сделало меня естественным выбором для дружбы с сыном Нолана Дрейвена. Как бы холодно и расчётливо это ни звучало, именно так семьи в Совете выстраивают дружеские связи и детские игры своих детей с самого рождения.

Это также означает, что я вхожу в очень небольшое число людей, которые прекрасно осознают, какая травма всё ещё живёт и дышит внутри Нокса Дрейвена. Сейчас это единственное, что его спасает, — но даже это долго не продержится.

После недели, в течение которой я пропускаю все наши обычные встречи, включая поход в бар после заседания Совета (а я никогда раньше его не пропускал), я пишу Ноксу, чтобы встретиться со мной в спортзале для спарринга. Его ответ приходит мгновенно:

> Не думал, что в твоём жалком расписании сталкера найдётся время и на меня.

Несмотря на отчаянное желание пристыдить его за детские игры, я жду, пока он появится, прежде чем высказать ему всё. Он опаздывает на час, на лице уже прочно застыла насмешка, и он не произносит ни слова, раздеваясь до тренировочной формы, — только заматывает руки, потому что их изувеченное состояние этого требует.

Его отвратительное настроение и безрассудное поведение становятся ещё очевиднее, когда он едва сопротивляется. Он — свирепый противник, даже когда не стремится убить, так что легко понять, когда он сдерживает удары.

Нет сомнений: он здесь только ради отвлечения, ради боли, достаточно ослепляющей, чтобы занять его разум и позволить ему хоть немного поспать.

Было бы так легко вырубить этого урода прямо сейчас за то, что он делает с моей Связанной — независимо от её собственных поступков, — но я отказываюсь доставлять ему такое удовольствие.

Он это видит, видит всё и ухмыляется мне, когда наконец нарушает напряжённое молчание:

— Скажи мне, в чём она лжёт. Если хочешь, чтобы это закончилось, расскажи мне все её секреты.

От этих слов я едва не замахиваюсь на него, но делаю долгий глубокий вдох, прежде чем покачать головой:

— Мы в этом вместе надолго, в этой неразберихе с Группой Связанных, от которой я не собираюсь отказываться, несмотря на гору дерьма на нашем пути. Я не могу её так предать.

Нокс усмехается:

— Она не заслуживает твоей верности, Гриф. Я же говорил: все они так поступают.

Я никогда не говорю с Ноксом или Нортом об их семье. Я один из немногих, кому не пришлось узнать это на горьком опыте, но прямо сейчас я бы хотел пробраться в голову Нокса, найти все моменты, когда его мать сломала своего сына, и выжечь их из него. Чёрт, вероятно, это не сработает, но я бы сделал что угодно, чтобы стереть с лица Земли след этой женщины.

Мне требуется сила, о наличии которой я даже не подозревал, но я сохраняю хладнокровие:

— Ты бы мне не поверил, даже если бы я рассказал, Нокс, так зачем играть в эти игры? Я мог бы рассказать тебе каждую мысль, которая есть у этой девушки, а ты всё равно сказал бы, что она что‑то скрывает.

Его глаза опасно вспыхивают, черничное кольцо появляется вокруг радужек, и я инстинктивно расширяю стойку. Он не терял контроль так быстро уже много лет — что‑то его напугало. Не так сложно догадаться, что всё это связано с нашей Связанной и травмой, которую её появление принесло в наши жизни.

Он был единственным, кто отчаянно хотел, чтобы она держалась подальше.

— Если ты веришь её лжи о том, что она лишена Дара, тогда ты такой же глупый, как и все остальные, и я потратил пятнадцать лет на дружбу. Мы оба знаем, что я не терплю идиотов.

День был слишком долгим, и, хотя я понимаю, что это ужасная идея, я пожимаю плечами с таким же холодным взглядом:

— Ты ничего не терпишь, Дрейвен, если только сам этого не захочешь. Так каковы твои оправдание сейчас? Ты даже не можешь сказать, что Норт заставляет тебя оставаться, — я видел, как ты не раз говорил брату «нет» из‑за куда более мелких вещей. Нравится тебе это или нет, наша Связанная уже под твоей кожей.

Осознание того, что это произойдёт, не сильно помогает смягчить боль от удара его кулака в скулу — первого удара, который он нанёс. И первого, который он действительно намеревался нанести.

Когда я не наношу ответный удар сразу, из его горла вырывается рык, и он бьёт меня снова.

И снова, и снова, и снова.

Он продолжает бить, пока я не вынужден отключить его сознание, чтобы остановить его от избиения меня до смерти за то, что я указал на очевидную правду.