ГЛАВА 3

ДОРОТИ

Сильные руки встряхивают меня, вырывая из сна.

Мои глаза распахиваются, но вокруг только темнота и вой ветра. Моему зрению требуется несколько долгих секунд, чтобы распознать в фигуре, стоящей надо мной, дядю Генри.

— Что… — начинаю я, но он перебивает:

— Буря надвигается. Пойду укреплю амбар. Спускайся в погреб с Эм.

И затем он уходит.

Сажусь прямо и моргаю, продираясь сквозь сонную дымку. Меня уже не впервые вытаскивают из кровати в штормовой погреб, но иногда всё ограничивается лишь сильным дождём и громом. Я ненавижу проводить ночь в холодной яме под домом, где вокруг меня только земля.

Я не боюсь темноты. Просто ненавижу весь этот дискомфорт. Мне нравится моя тёплая кровать с хрустящими простынями василькового цвета и толстым белым лоскутным одеялом, которое мы с тётей Эм сшили вместе вторым летом, когда я жила здесь.

Тото лает на меня с изножья кровати. Он смотрит в окно: задние лапы на спинке кровати, передние упёрты в подоконник. Его хвост виляет. Он тявкает, потом тявкает снова.

— Да-да, — говорю я. — Встаю, — откидываю одеяло и ставлю босые ноги на деревянный пол.

Зная, что в погребе будет холодно, я натягиваю носки, а потом свои поношенные кожаные ботинки.

— Как там всё выглядит, Тото? — спрашиваю я, всё ещё немного сонная, присоединяясь к нему у окна. — Стоит лезть в яму?

Он оглядывается на меня через плечо, хвост всё ещё виляет, пока стекло дребезжит в раме. Снаружи флюгер на вершине амбара крутится снова и снова. Большой дуб сбоку от подъездной дорожки качается взад-вперёд под кружащим ветром.

Дождь собирается каплями на стекле, пока накатывают густые тучи, обещая ливень.

Воздух заряжен и яростен.

За кукурузным полем я замечаю вспышку света.

— Эдвард.

Вспышки складываются в узор, повторяющийся снова и снова.

Будь в безопасности.

— Дороти! — зовёт тётя, пока я спешу к прикроватному столику и рывком открываю ящик.

— Минутку, — говорю ей.

Хватаю фонарик и возвращаюсь к окну, щёлкая светом. Включаю. Выключаю. Потом снова включаю.

Ты тоже, — отвечаю я.

Свет Эдварда делает движение крестом, потом гаснет.

Люблю тебя, — значит это.

Я прижимаю фонарик к груди, палец зависает над выключателем.

Снаружи дверь амбара с грохотом распахивается. Флюгер меняет направление.

Небо становится багрово-синюшным.

Утром, когда буря утихнет, я скажу Эдварду «да».

С ним я буду в безопасности. Меня будут любить. Обо мне будут заботиться.

Как я могу хотеть чего-то другого?

Живот скручивает узлом.

Тото мчится к открытой двери моей спальни и лает на меня.

— Иду, — говорю я и бросаю фонарик на кровать.

Натягиваю свитер, бросаясь за псом. Но когда догоняю его в гостиной, он срывается с места, проламывается через дверь-сетку и исчезает в буре.

— Тото! Вернись сюда!

— Дороти, стой! — тётя Эм высовывает голову из открытого люка. Она в халате, волосы убраны под шёлковый платок. — Это опасно!

Я не могу оставить Тото. Мне плевать, насколько это опасно.

Выталкиваюсь за дверь, и меня тут же осыпает пылью и обломками. Я поднимаю руку, прикрываясь ею как щитом, и выхожу в ночь.

— Тото!

Лай доносится слева, и я иду на него к краю крыльца. Нахожу Тото: спина напряжена, хвост торчит прямо вверх. Он лает в ночь.

— Нам нужно внутрь! Тётя Эм ждёт нас…

Воздух меняется.

Волоски у меня на затылке встают дыбом.

Тото рычит.

Я смотрю туда же, куда и он, и замечаю циклон, который движется через кукурузное поле Гилбертов.

Паника наполняет моё тело, мешая дышать.

Молния вспыхивает в вихре, и ночь ревёт, как товарный поезд.

Но в этой буре есть что-то иное.

Торнадо сверкает.

— Тото, — говорю я, но мой голос тонет в порывах ветра. — Нам нужно внутрь!

Борясь с ветром, я наклоняюсь, подхватываю его и крепко прижимаю к груди, пока ветер хлещет по крыльцу.

Каждый шаг мучительно медленный. Доски под моими ботинками дребезжат в креплениях. Одна наконец отрывается, вздымается и пролетает мимо моего лица.

Где-то в доме разбивается стекло. Я бросаю взгляд на амбар, но нигде не вижу Генри. В амбаре тоже есть погреб. Остаётся только надеяться, что он успел туда добраться.

— Дороти! — кричит Эм.

Я не могу втянуть достаточно воздуха, чтобы ответить.

Грохот циклона становится ближе.

Металлический блеск дверной ручки наконец появляется в поле зрения. Я тянусь к ней как раз в тот миг, когда мимо с бешеной скоростью проносится молочный ящик и врезается в мою вытянутую руку. Мой свитер рвётся. Что-то мокрое и тёплое течёт по предплечью.

Быстрее, Дороти.

Быстрее.

Быстрее.

Я могу умереть здесь.

Я умру, если не попаду внутрь.

Снова тянусь к двери, но ветер такой сильный, что я теряю равновесие и падаю на колени. Тото лает, извиваясь в моих руках. Слёзы текут из глаз.

Я не успею. Почему Тото убежал? Он никогда не лает на бури, не так…

Дверь распахивается, и в сумраке появляется тётя Эм.

— Дай мне руку!

Облегчение затапливает меня. Я хватаюсь за неё, и она борется с бурей, изо всех сил затаскивая меня внутрь.

— Не поднимайся! — кричит она, концы завязанного шёлкового платка хлопают у неё на шее.

Окно разбивается, и стекло разлетается по гостиной.

Эм пригибается и ползёт к погребу.

Я следую вплотную за ней.

— Мы почти на месте! — кричит она.

Мы справимся. Мы выберемся.

Дом стонет, как корабль, сражающийся с океаном.

Тётя Эм добирается до лестницы в погреб и спускается по перекладинам.

— Передай мне Тото!

Я ползу вперёд на животе, перехватывая Тото, но мир вдруг вздымается.

ТРЕСК.

Вспыхивает свет.

Я взлетаю в воздух, невесомая, лечу к потолку.

Потом удар.

Меня швыряет обратно на пол, потом снова вверх.

Дом заваливается набок, и я скольжу по половицам, а затем оказываюсь вертикально на противоположной стене.

Любимое кресло дяди Генри проносится через комнату и врезается мне в ноги. Тото лает у меня на руках.

— Я держу тебя! — говорю я ему. — Держу!

Штукатурный потолок трескается, и вокруг нас сыплется крошка.

Я сползаю по стене и сворачиваюсь клубком, прикрывая Тото своим телом, спрятав его в толще своего свитера.

В голове звенит, и давление нарастает у барабанных перепонок.

— Всё будет хорошо, — говорю я и вдыхаю его запах.

Он пряный и сладкий. Очень его. Тётя Эм всегда говорила, что для собаки у него самый странный запах, будто горящие дубы.

Сейчас он даёт мне утешение, пока мир крутится и крутится.

Пожалуйста, дай мне выжить.

Пожалуйста, дай нам пережить это.

Потолок ходит волной. Трещина расползается паутиной, затем балка ломается пополам, пробивая штукатурку.

И летит прямо на меня.