ГЛАВА 1

ДОРОТИ

Я прибыла на ферму в Канзасе во время летней бури.

Говорят, ветер был таким яростным, что её волосы сносило вбок.

Я не знаю, кем она была, знаю только, что цеплялась за неё и рыдала. Говорят, на её лице была кровь. Брызги на впалых щеках.

— Пожалуйста, — сказала она паре, стоявшей в дверях. — Возьмите её.

Она попыталась передать меня им, но я боролась с ней, вцепившись пальцами в ткань её куртки.

— Я хочу домой!

Я помню, как сказала эти слова. Иногда я просыпаюсь, выкрикивая их.

Если лежать совсем неподвижно, если закрыть глаза, если напрячь память, я могу её увидеть.

Она кричит на меня, но звука нет, только движение. Волосы хлещут меня по лицу. Над головой катится тёмное небо.

Есть острота её отчаяния и вкус пепла на моём языке.

Сезон циклонов всегда несёт с собой отчаяние.

И бойню.

Тётя Эм и дядя Генри никогда не планировали заводить детей, но разве могли двое хороших людей прогнать рыдающего ребёнка?

— Она вернётся за тобой, — сказала Эм, вытирая грязь с моего лица после того, как буря стихла. — Не тревожься.

На следующей неделе Генри смастерил мне кровать из обломков амбара. Он дал мне забить несколько гвоздей, дал попробовать ручную пилу.

— Ты уверена, что никогда раньше не делала кровать? — спросил он, уперев руки в бока, пока присматривал за мной.

— Уверена, — ответила я, потому что до того момента даже не знала, что такое молоток.

— Что ж, хорошая работа.

Его лицо скрывалось в тени полей шляпы, и я не поняла, что он солгал. Ещё много лет я не знала, что той же ночью он переделал кровать заново, чтобы убедиться, что она крепкая и прочная. Чтобы она выдержала.

Теперь, будучи взрослой, я вижу это таким, каким оно было, — отвлечением. Возможность забить несколько гвоздей и попилить дерево помогала выпустить тревогу, грызущую меня изнутри.

Она не вернётся. Никто за мной не вернётся.

Генри лучше большинства знал, как прогонять горе и страдание. Он был человеком, который всегда находился в движении, убегая от разбитого сердца.

Он снова оказался в канзасской прерии после смерти отца, потом матери, потом двух братьев, погибших один за другим на войне. Он был младшим в семье. Он никогда не должен был унаследовать семейную ферму.

Но всё равно получил её.

Если работа помогала ему отвлечься, то тётя Эм помогла Генри исцелиться.

До фермы, до потери семьи, дядя Генри колесил по стране. Уличный музыкант, с гитарой у бедра, губной гармошкой на шее и барабаном у ноги, он зарабатывал деньги музыкой.

Он приехал в Нью-Йорк, преследуя что-то. Может, место, где сможет почувствовать себя своим. Он любил шутить, что он Златовласка¹, а каждый город, который он посещал, — кровать.

— Ни один не подходил, — говорил он. — Один слишком шумный. Другой слишком большой. Некоторые почти подходили, но, может, были слишком холодными, или слишком жаркими, или слишком мягкими.

Когда я была девочкой, я любила всё, что хоть отдалённо пахло сказками, а Генри мог превратить в историю что угодно.

— Большое Яблоко оказалось в самый раз, — продолжал он. — А играть музыку для туристов было честной работой. Работой, которая мне нравилась. В большинстве дней я мог стучать по барабану, бренчать на гитаре, закрывать глаза и переноситься в другой мир. Но не в тот день. В тот день я нашёл её.

Как гласит история, тётя Эм только что приехала в город с Юга. Она мечтала изучать искусство в одном из университетов. Чтобы заработать, она рисовала для туристов красочные карикатуры.

Но не в тот день.

В тот день она рисовала красивого уличного музыканта.

А когда солнце начало садиться, Генри предложил купить её рисунок на все деньги, которые собрал в свою шляпу.

Она сказала, что вместо этого возьмёт чашку кофе, а рисунок он может оставить себе.

Теперь он висит на гвозде у кухонного стола.

В рисунке столько цвета. Столько жизни.

Искра красоты посреди бескрайней серой канзасской прерии.

Но дядя Генри больше не играет, а тётя Эм не рисует, и иногда я задаюсь вопросом, чувствуют ли они когда-нибудь голод по тому, от чего отказались?

Жизнь на ферме нелегка. Мы все это знаем. Просыпаться до рассвета. Всегда быть в движении, потому что дюжина или больше животных рассчитывают, что ты их накормишь и напоишь. Урожай, который нужно собрать до того, как он сгниёт. Яйца, которые нужно собрать. Изнуряющая работа до ломоты во всём теле.

Но почему кажется, будто из Эм и Генри вытянули всю искру? И видели ли они, что это грядёт?

Думаю, именно это пугает меня сильнее всего: мысль о том, что однажды утром я проснусь опустошённой, лишённой всего, что у меня было, словно это высосали из моих костей и впитала безжалостная земля.

Если не считать изнуряющей работы, я благодарна тёте Эм. Благодарна дяде Генри. И особенно я благодарна Тото. Даже когда он та ещё заноза в заднице.

— Брось кролика, Тото.

Кролик дёргается в его пасти. Он почти такой же большой, как Тото, но его это никогда не останавливало. Я ещё не встречала терьера с такой жаждой крови.

Тото шире расставляет лапы, готовый рвануть с места. Кролик чувствует под собой землю и бьёт задними лапами. Не найдя выхода, он лягается сильнее, разбрасывая грязь.

— Даже не вздумай… — говорю я, но Тото очень даже вздумал бы.

Он срывается с места, уволакивая кролика с собой, а бедняга визжит у него в пасти.

— Тото! — кричу я.

— Эта собака — ходячее бедствие, — дядя Генри подходит ко мне сзади во дворе, неся ведро яиц, которые собрал в амбаре. Его бледная ирландская кожа порозовела от работы. Он ещё не дошёл до той точки сезона, когда кожа сдаётся и позволяет себе загореть на солнце.

Я такая же бледная, как он, только веснушчатая и каким-то образом невосприимчивая к солнцу. Я всегда оттенка бледных сливок.

Повернувшись к нему, я щурюсь от резкого наклона утреннего света.

— Полагаю, ты прав. По крайней мере, кур он не трогает.

Дядя Генри фыркает от смеха, но смех быстро превращается в гримасу. Он ставит ведро на землю и растирает поясницу. К врачу он не пойдёт. На это никогда не хватает денег.

— Давай я, — я подскакиваю и беру яйца на себя.

— Я не старик, — говорит он.

— Да? — приподнимаю брови.

Он хмурится, но под его усами прячется намёк на улыбку.

— Ну, старый, но дееспособный.

— Конечно.

— Я справлюсь, — возражает он.

— Знаю, что справишься. И я тоже.

Я направляюсь к дому, и Генри неохотно плетётся следом.

Внутри тётя Эм открыла все окна, устроив в доме сквозняк. Занавески вздымаются, потом опадают, только чтобы их снова подхватило ветром.

Думаю, нет ничего, что я любила бы больше тёплого летнего бриза.

Тётя Эм стоит у рабочего стола, её тёмные руки припорошены мукой. Она месит ком теста, но движения у неё медленные, в руках дрожь, между бровями лёгкая складка раздражения.

Я ставлю ведро у раковины и присоединяюсь к Эм за столом.

— Дай помогу.

Окунаю руки в банку с мукой. Я чувствую, как она хмурится на меня. Генри и Эм уже подбираются к семидесяти, хотя, глядя на Эм, ни за что бы не догадался. В её глазах есть мудрость, но на лице почти ни одной морщины. И всё же возраст догоняет и её, и Генри. Они за всю жизнь не знали ни дня, когда не работали бы тяжело и не справлялись сами. Принимать помощь, не говоря уже о том, чтобы просить о ней, — чуждое понятие, которое им не по душе.

— Всё в порядке, — возражает она. — Мне нравится месить тесто.

— Мне тоже нравится, — спорю я, что неправда. Я помогаю Эм на кухне уже большую часть двадцати лет, но так и не прониклась страстью к выпечке хлеба. Это буквально самый базовый навык, нужный, чтобы выжить на ферме, и хлеб я есть люблю, но часы, которые требуются, чтобы его приготовить? Точность? Риск ошибки? Нет, спасибо. Я лучше вычищу стойла в амбаре.

С понимающей улыбкой Эм отворачивается от меня и присоединяется к Генри у раковины. Вместе они осматривают яичный улов. Сегодня их меньше, чем вчера, а вчера меньше, чем позавчера. Волноваться ещё не время… пока.

Хотя я не люблю печь хлеб, в этой работе легко потеряться, и, пока мои руки двигаются, мысли ускользают к фантазии о жизни, где ничто не даётся тяжело и всё залито цветом, как на картине тёти Эм.

Возможно, где-то такая жизнь и есть, но не для меня. Ферма нуждается во мне. Эм и Генри нуждаются во мне. Кто будет заботиться о животных, когда Генри не сможет поднимать мешки с кормом? Кто будет таскать лук и картошку в сухой погреб, когда Эм не сможет спуститься по лестнице?

Я не могу их оставить. Не могу оставить ферму. И от одной мысли об этом у меня ноет грудь.

Генри перекладывает яйца в проволочную корзину, которая висит в углу. Эм проверяет томящуюся кастрюлю с рагу на плите.

Снаружи куры перекрикиваются друг с другом. Вдалеке лает собака.

— Дороти, — говорит Эм. — Можешь освободить место для кастрюли? Пора уже клёцки…

Я не успеваю ответить.

Раздаётся громкий грохот, затем по ногам плещет обжигающий жар.

Я шиплю от боли и отшатываюсь, пока рагу растекается по кухонному полу.

— Эм! — Генри бросается к ней. Её руки дрожат, но на лице вспыхивает раздражение.

— Всё в порядке, — я приседаю с одним из наших кухонных полотенец и начинаю вытирать беспорядок. — Я всё уберу.

— Всё пропало.

— Мы можем приготовить ещё, — говорит ей Генри.

— Это была последняя курица, Генри. Мы не можем приготовить ещё.

Я провожу полотенцем по месиву на полу, но теперь это бесполезно. Полотенце промокло насквозь, а там ещё как минимум полкастрюли бульона, который надо вымокать.

— Не знаю, что со мной происходит, — говорит Эм, пока Генри прижимает её к своей груди.

Я наблюдаю со своего места на полу, как Генри что-то тихо шепчет Эм, а она кивает ему в грудь, удерживая самообладание. Они всегда знали, что нужно другому, и никому из них не приходилось об этом просить. Когда на Генри накатывает горе, Эм рядом и берёт его за руку. Когда у Эм плохой день, Генри рядом и заставляет её улыбнуться.

А я часто здесь, просто снаружи, смотрю внутрь.

Я всегда чувствовала, что они мне рады, но на задворках сознания есть голос, который никогда до конца не стихнет. Тот, что говорит: в любой момент всё это может исчезнуть.

Когда у меня начались панические атаки, сразу после того как мне исполнилось тринадцать, я стала ходить к психотерапевту, которая сказала, что у меня проблемы с привязанностью.

— Ты способна любить, — сказала она мне. — Тебе просто нужно открыться этому.

— Я люблю, — возразила я.

— Правда? — спросила она, а потом склонила голову, прищурилась и посмотрела на меня с такой задумчивой проницательностью, что я заёрзала на диване.

Позже, когда я рассказала Эм об этом разговоре, она выслушала мою тираду о том, как психотерапевт ошибалась, а потом сказала:

— Ты защитила своё сердце. Никто не может тебя за это винить. Но если ты когда-нибудь будешь готова открыться, ты знаешь, что мы с Генри будем рядом.

Следующие два дня я злилась на психотерапевта и Эм. Я знала, как любить. Я любила Эм и Генри.

Но мне понадобилось ещё несколько месяцев терапии и копания в себе, чтобы понять: они обе были правы.

Возможно, я любила Эм и Генри, но глубоко внутри до ужаса боялась позволить им любить меня в ответ.

До фермы у меня была жизнь и семья, и обе исчезли.

Кто сказал, что и это не отнимут тоже?

Эм и Генри меня не выбирали. Как и ферма, они никогда не хотели детей. Но всё равно получили одного.

И теперь я полна решимости отплатить им, чего бы это ни стоило. Я могу помогать заботиться о них так же, как они заботились обо мне, даже если держу их на расстоянии вытянутой руки.

Я беру свежее полотенце и вытираю остатки разлитого рагу.