ГЛАВА 32

ТИНМЭН

С кухонным ножом, всё ещё вонзённым в плоть моего плеча, мне приходится упереться ботинком в дверной косяк гостиницы, чтобы получить достаточно рычага и вытащить топор из дерева.

Но первый же рывок за рукоять посылает по телу такую острую волну боли, что я едва не сгибаюсь пополам и не блюю.

Дорожка крови стекает по груди, по животу, впитываясь в плотную вязку рубашки.

Рану придётся зашивать, а мне понадобится выпивка.

Топор подождёт.

За моей спиной лестница гостиницы громко скрипит под весом нескольких крылатых обезьян.

Фаос появляется в мерцающем свете развешанных фонариков. В руке у него зажат клочок ткани.

— Её запах на нём? — спрашиваю я, кивая на ткань.

Его острые зубы щёлкают друг о друга, когда он кивает.

— Слабый, но я смогу взять след.

— Хорошо. Далеко она уйти не могла.

Фаос издаёт пронзительный крик, и его солдаты выстраиваются за ним. Он разрывает ткань на несколько полос и раздаёт их.

Обезьяны подносят лоскуты к своим широким плоским носам и вдыхают.

— Помни, Фаос, она нужна нам живой.

— Я знаю задачу, Тинмэн. Мне не нужно напоминать, — рычит он, животный звук гулко прокатывается в груди.

На стойке я замечаю брошенную бутылку западного виски. Кряхтя, тянусь к ней, хватаю, а пробку выдёргиваю зубами.

— Вопрос, Фаос. Как думаешь, кто здесь главный? — говорю, зажав пробку во рту. — Ты или я?

— Никто, — отвечает он. — Мы оба во власти Запада, разве нет, Тинмэн?

Выплёвываю пробку, и она отскакивает по полу, исчезая под столом.

Ненавижу, что он прав.

Если бы мы с ним не были двумя сторонами одной монеты, думаю, мы бы ладили как братья. Дьявол, он мне нравится больше, чем мой средний брат, так что я с радостью заменил бы его крылатой обезьяной.

— Просто… найди её. Но когда найдёшь, жди меня.

Он снова рычит, и его солдаты подтягиваются вокруг него, чувствуя колебание энергии в воздухе.

Фаос не совсем магический, но у него есть изрядная власть над своими солдатами, основанная на одном лишь первобытном инстинкте. Если он приказывает драться, они дерутся. Неважно, кто цель. Неважно, бессердечный ли это Тинмэн, Великий и Могущественный Волшебник или всё животное царство.

Единственная, с кем они не дерутся, — Ведьма Запада. Из-за зачарованной маски. Но у меня есть свои теории на этот счёт.

— За мной, — приказывает Фаос.

Они следуют за ним, строем выходя из гостиницы.

В тяжёлой темноте ночи и проклятого неба обезьяны кажутся лишь теневыми силуэтами на фоне золотого горения уличных фонарей. Я смотрю, как Фаос указывает направления, раздавая приказы. Они рассредоточиваются, охватывая как можно больше территории.

Когда он заканчивает, его солдаты взмывают в воздух, их огромные крылья поднимают вихрь пыли, прежде чем они исчезают в небе.

— Девчонка, — зову я.

Жительница Восточного Края икает от неожиданности. Она прячется в тенях между обеденным залом и кухней.

— Мне нужны игла, нитки, чистая ткань и ещё алкоголь.

Она не двигается.

— Сейчас, — рявкаю я, и она резко приходит в движение.

Я делаю ещё один большой глоток виски, пытаясь игнорировать жгучий зов Масла.

Всё начинает болеть. Каждый сустав ноет, каждая мышца напряжена и содрана до сырости.

Не впервые я спрашиваю себя, сколько Масла — уже слишком много Масла? Не станет ли эта тяга последней, если я ей поддамся?

Масло всегда можно купить ещё, вколоть прямо в вены.

Но я не бессмертен.

Когда-нибудь я дойду до точки, где искушение собьёт меня с пути, где зависимость наконец возьмёт надо мной верх.

Но не сегодня. Только не если я хочу вернуть девушку и спасти Габриэля.

Когда он будет свободен, мне будет плевать, что случится.

Всё это, блядь, не имеет значения.

Я ненавижу всех этих людей.

Ставлю прямо один из стульев, опрокинутых во время драки, и сажусь у огня. Полено на каменном очаге потрескивает в пламени.

На кухне гремят кастрюли и сковородки, пока девчонка ищет нужные вещи.

Я откидываюсь на спинку стула, вытягиваю ноги, закрываю глаза и дышу.

И за закрытыми веками вижу её.

Дороти.

Когда я произнёс её имя, выражение её лица…

Шок. Ужас.

Что это вообще за имя — Дороти?

Кто, блядь, эта девчонка?

Она появляется в Краях в доме, который падает с неба. Каким-то образом умудряется убить Кардинальную Ведьму кухонным ножом и голыми руками, чего никто, даже волшебник, не смог добиться.

Она добирается до Холлоу, а потом, вопреки всякой логике, уходит от моего клинка.

От меня никто не уходит. Я, блядь, никогда не промахиваюсь.

Ей помогли.

В голове звенят тревожные колокола.

Это мужчина меня ударил ножом. И я подозреваю, что именно хозяин гостиницы увёз их в ночь.

Так что теперь я жду.

И напиваюсь, пока жду.

Я запрокидываю бутылку и отправляю остатки западного виски себе в горло.

Девчонка возвращается с нужными вещами. Она ставит на стол помятую миску и достаёт несколько тряпок. Первая, изумрудная, как город, раскрывается, показывая набор игл разной длины и толщины. Вторая тряпка с одного конца влажная, с другого сухая. Ещё есть катушка чёрных ниток и один янтарный флакон.

— Что это? — спрашиваю, кивая на флакон.

— Антисептик, — отвечает она так, будто это очевидно. — Спирт.

— Я просил алкоголь, который можно пить.

Она смотрит на меня, и пляшущий свет пламени раскрашивает её круглое лицо мазками красного и оранжевого.

Каждый раз, когда я смотрю на эту жительницу Края, она напоминает мне кого-то. Но никак не могу понять кого.

Я поднимаю пустую бутылку виски и встряхиваю её.

Она хмурится, но обходит стойку и приносит мне вторую бутылку, на этот раз южной медовухи. Протягивает её мне.

— Ненавижу медовое вино.

— Это всё, что осталось.

Ворча, срываю обёртку, затем зажимаю бутылку между ног, чтобы одной здоровой рукой вытащить пробку из сужающегося горлышка. Она выскакивает с громким хлопком.

Воздух тут же наполняется запахом мёда, и желудок у меня сводит.

Я не ненавижу вкус медовухи. Ненавижу то, о чём она напоминает.

Поднеся бутылку, я делаю осторожный глоток.

Медовая пряность раскрывается на языке, и я снова мальчик, глубоко на Юге, оплакивающий мёртвого отца и бегущий от матери с острыми когтями.

Я ставлю бутылку.

Внутри меня пусто, и всё же злость всё равно окрашивает эту пустоту, как плёнка.

— Можно посмотреть? — девчонка кивает на моё плечо.

Я жестом разрешаю ей продолжать. Боль прочистит мне голову.

Ножницами девчонка срезает изорванную ткань моей рубашки, обнажая нож и рану, в которую он вонзён.

— Глубоко, — морщится она.

— Ага.

— Я не могу… не знаю… я не врач.

— И?

— Я не могу.

Моё нетерпение гноится.

— Каждая секунда твоей задержки — ещё одна потерянная секунда. Хочешь сказать Ведьме Запада, что мы потеряли Дороти Гейл, потому что тебя вывернуло от небольшого количества крови?

— Нет, — бледнеет девчонка. Потом: — Это не небольшое количество. Это много.

— У нас нет на это времени.

Инстинктивно я снова тянусь к бутылке. Делаю ещё один глоток. Желудок скручивает.

— Я только очищала поверхностные раны Дельфине. Ничего такого.

Голова уже начинает плыть от алкоголя. Нервы гудят теплом. Боль теперь лишь призрачная ноющая тень.

— Вытащи нож. Строго вверх. Не раскачивай. Не шевели. Прямо. Вверх.

Она торжественно кивает.

— Когда вытащишь, прижми ткань, чтобы замедлить кровь. Потом посмотрим.

— Хорошо.

Я сползаю ниже в кресле, оказываясь ближе к её росту. По сравнению со мной она крошечная, едва ли вполовину ниже. Она дрожит, глаза широкие и блестящие.

— Не проебись, — говорю ей.

Мои слова пробиваются сквозь часть её страха.

Она выдыхает мне в лицо.

— Ты всегда такой… — она обрывает себя, глаза расширяются. — Простите.

— Нет. Прошу. Продолжай.

За моей спиной трещит огонь.

— Ты просто… неприятный. Это потому что тебя ударили ножом или ты всегда такой?

Впервые за очень долгое время мне хочется рассмеяться. Звук дрожит у меня на языке. Я сдерживаю его.

— Я всегда настолько приятный. С ножевым ранением или без.

Она хмурится на меня.

Я ставлю свободную руку на стол, пальцами цепляясь за край, чтобы удержаться.

Подбородок у неё дрожит, когда она обхватывает обеими руками деревянную рукоять ножа.

— Помни, — говорю я, — строго вверх за…

Она выдёргивает нож.

— …ебать.

Я стону и сгибаюсь вперёд, пока кровь хлещет из раны, а боль шипящим жаром проносится по телу. Надо было принять Масло. Почему я, блядь, не вкололся? Потому что оно разжижает кровь. Это было бы глупо. Этот план лучше. Но, чтоб всё провалилось, как же, сука, больно.

— Ты в порядке? — голос девчонки пронзительный и далёкий. В ушах звенит. Нож со стуком падает на деревянный стол.

У меня двоится в глазах, поэтому я крепко зажмуриваюсь и втягиваю воздух.

Я убью мужчину, который меня ранил. Вспорю ему живот и завяжу его кишками бант у него на шее.

Кем он, мать его, вообще был? Меня никогда не застают врасплох. Не так.

Нить тревоги ползёт вверх по позвоночнику.

Но нет. Нет. Я не буду делать поспешных выводов. Пока.

— Что мне делать? — Клео переступает с ноги на ногу.

— Ткань, — выдавливаю я, и она прижимает её к ране, впитывая кровь и отправляя новую волну боли вниз по моей спине.

Мы остаёмся так несколько долгих безмолвных минут: я сижу, сгорбившись, жадно втягивая воздух, она стоит рядом и молча ждёт.

— Ладно, — говорю я ей.

— Ладно?

— Начинай зашивать.

Она убирает ткань. Кровь уже не столько льётся свободно, сколько сочится тонкой струйкой. Хороший знак.

Клео бросает ткань на стол, затем дрожащими, перепачканными кровью руками вдевает нитку в иглу. Когда на конце нитки появляется узелок, я киваю на украшение в центре стола: венок из сосновых ветвей с мерцающей свечой посередине.

— Проведи через пламя, чтобы простерилизовать.

Она делает, как я прошу.

С гримасой я меняю положение на стуле, подтаскиваю к себе антисептик и срываю крышку, чтобы плеснуть жидкостью на плечо.

От жжения зрение белеет, но быстро возвращается.

— Готов? — спрашивает Клео.

Я киваю.

Когда она касается иглой моей кожи, то уже не колеблется, её движения быстрые и ловкие, стежки чистые и тугие. Пока работает, она что-то напевает себе под нос. Я сразу узнаю̀ мелодию, но мне требуется несколько секунд, чтобы понять: я не слышал её очень давно.

— Это песня призыва.

Клео останавливается, не закончив один стежок.

— Ты её знаешь?

— Да.

— Я… это была одна из немногих песен, которые я знала. Иногда я напевала её себе, чтобы уснуть. Дельфина однажды услышала и наказала меня за это.

— Почему?

— Сказала, что мы не хотим случайно призвать Кардинального Бога.

— Боги ушли. Они не вернутся, — фыркаю я.

Перед последним стежком она замирает и смотрит на меня.

— Ты так думаешь?

— А зачем им? Мы все невыносимы.

Она снова поворачивается к ране и закрывает её ещё одним проходом нити.

— Я в это не верю. Когда-нибудь они вернутся.

— Только если волшебник не сможет этому помешать.

— Что ты имеешь в виду? — она завязывает нить.

— Ничего. Просто… его эго больше Изумрудного города. Он не потерпит, чтобы оказаться ниже других могущественных существ.

— Но небо… непроходимая пустыня… ты правда думаешь, это никогда не исправят?

— Повторяю: нет. Только не пока волшебник способен этому помешать.

— Но почему?

Я вздыхаю.

— Потому что. Таков мир, в котором мы живём: мир, которым правят самовлюблённые ведьмы и эгоистичный волшебник, которые никогда не откажутся от своей власти. А теперь найди мне новую рубашку.

Она хмурится на меня так, словно хочет спорить, словно хочет верить.

Я почти завидую ей и надежде, за которую она держится. Надежда — мощный наркотик

— Иди, — говорю я уже тише, и она бросается наверх.

Закуриваю сигарету, наполняю лёгкие дымом. Слышу, как она на верхнем этаже открывает ящики, роется в шкафах.

Я запрокидываю голову и снова затягиваюсь.

За закрытыми веками вспыхивает Дороти. Тёмные волосы. Яркие глаза. Красные губы.

Она казалась так же удивлена, увидев меня, как и я — увидев её.

Во всём этом есть что-то, что отдаёт пеплом на языке. Будто я гонюсь за миражом. Будто чего-то не хватает или что-то не сходится.

Но чем больше я в это тыкаю, тем меньше мне есть дело. В отсутствии сердца есть свои преимущества, но это не одно из них. Я хочу, чтобы мне было не всё равно. Если здесь что-то нечисто, я хочу, чтобы мне было достаточно не всё равно, чтобы выяснить, что именно. Но апатия быстро оседает внутри, крадя мою мотивацию.

Мне нет дела ни до единой грёбаной вещи.

Через несколько мгновений девчонка возвращается с чёрной рубашкой. Это вафельный трикотаж с тремя пуговицами у воротника.

Мои движения медленные и осторожные. Мне требуется несколько минут, чтобы надеть рубашку. К концу я, блядь, вымотан.

Я снова плюхаюсь на стул и достаю из кармана брюк набор для дозы. Закатываю один рукав, обнажая сгиб локтя, затем сначала беру резиновый жгут и перетягиваю вену.

Девчонка смотрит на меня.

Я постукиваю по вене, чтобы она набухла на свету.

Я всегда ношу с собой два флакона чистого Масла и разбавленную смесь во фляге, которую можно пить. Разбавленное нужно просто, чтобы сгладить края. Его недостаточно, чтобы тело продолжало работать.

Сейчас мне нужно чистое Масло, и нужно прямо в вены.

Я уже чувствую, как металлическая рука деревенеет. Если буду ждать дольше, меня заклинит, я не смогу двигаться, пока мир будет вращаться.

Такой участи я избегаю любой ценой.

Флакон в одной руке, я вонзаю иглу в восковую пробку и тяну поршень назад. Тёмная жидкость заполняет стеклянный цилиндр. Мне хочется вколоть больше, чем следует, чтобы заглушить боль от ножевой раны, но я передумываю. Я иду за Дороти. Я найду её. И когда найду, мне нужно полностью себя контролировать.

Найти вену легко, и когда я нажимаю на поршень, Масло ударяет в меня, как циклон, отбрасывая назад.

Мгновенное, сука, облегчение.

Пушистое тепло наполняет вены.

Боль и ломота в теле исчезают.

Тошнота отступает.

Я опускаю голову, отдаваясь ощущению…

…потоку эйфории.