Двадцать три

Каспия

Мир был залит кровью.

Рев Зендры сотряс стены крепости.

Мать рыдала над своим убитым ребенком. Мужчина пытался запихнуть свои внутренности, которые вываливались наружу, обратно в тело, падая на колени.

Куда бы я ни повернулась, везде был еще один бэарвульф. Зендра командовала ими, как армией смерти.

Она была чудовищем. С ее клыков капала кровь Андреаса.

Я посмотрела на его безжизненное тело у своих ног.

И поприветствовала объятия Божества.

Я проснулась со слезами на глазах.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, где я.

Озарт. Скеншон. Номер в любимой гостинице Андреаса.

Мы столько лун провели под звездами, что в марлевом покрывале вокруг кровати было почти душно. Хотя сквозь прозрачную ткань я могла видеть остальную часть комнаты, она все равно казалась слишком похожей на стены.

Не зря в окнах нашего дворца в Шоу не было стекол, защищавших от непогоды. Представители рода Старлингов не любили чувствовать себя запертыми в клетке.

Мое лицо покрылось испариной, простыни прилипли к коже.

Рука Андреаса лежала на моих бедрах, он крепко спал на животе. Он казался таким умиротворенным, таким невероятно красивым и расслабленным.

Ему не требовалось много времени, чтобы заснуть. Он прижимал меня к себе и зарывался лицом в мои волосы. Тогда, прежде чем я успевала досчитать до десяти, он уже засыпал.

Я завидовала ему. Чем чаще у меня возникало видение его смерти, тем больше я боялась заснуть.

Это случилось шесть раз.

Я ненавидела цифру шесть.

По мере того как видение повторялось, детали становились все четче и яснее.

Когда он умер, его волосы были короче и подстрижены над ушами. На подбородке виднелся тонкий шрам. Его золотое обручальное кольцо было инкрустировано янтарем того же цвета, что и искорки в его глазах.

Откуда у него шрам? Как долго он носил кольцо?

Были ли мы счастливы до того ужасного конца?

Я выскользнула из-под его руки, осторожно, чтобы не разбудить его, встала с кровати и отодвинула полог. Халат, который я надевала после нашей ванны прошлой луной, висел на стуле. Я натянула его, завязала пояс на талии и на цыпочках вышла из спальни.

Пол в гостиной был выложен изумрудной плиткой с эмблемой гостиницы — двумя полумесяцами, которые, соприкасаясь, образовывали вытянутый круг. Два темно-синих бархатных кресла стояли напротив роскошного дивана из той же ткани. В воздухе пахло апельсиновой коркой и розами. На маленьком письменном столе рядом с новым букетом бордовых хризантем стоял кувшин со свежей водой. Прозрачные белые занавески развевались на ветру, который дул с нашего балкона.

Я ступила на платформу, крепко держась за деревянные перила, и вдохнула прохладный рассветный воздух, чувствуя, как щиплет глаза и из уголков начинают течь слезы.

— Черт, — прошептала я, вытирая их.

Даже когда я была одна, я все чаще использовала каландрийский. Если я пробуду здесь достаточно долго, смогу ли я забыть Нелфинекс? Если я уеду отсюда сейчас, если найду способ отплыть домой, изменит ли это будущее?

Как мне спасти его?

Я прижала ладони к глазам, напрягая их так сильно, что белые и черные пятна заслонили все, кроме звуков города.

Мы пробыли в Скеншоне четыре дня. Каждое утро Андреас спрашивал, готова ли я продолжить наше путешествие в Туру. И каждое утро я целовала его в губы и тащила обратно в постель, где мы оставались, обнаженные и переплетенные, часами напролет.

Как я могла продолжать путешествие в Туру, если это могло означать его смерть?

Это видение было четким. Оно было четче, чем любое другое. Единственное видение, которое я видела с такой четкостью, была смерть Эмери.

Если оно повторялось, то должно было что-то значить. Но что?

Я вцепилась в перила балкона, впиваясь ногтями в дерево. Это напомнило мне о солнцах на борту «Сиррины», когда я стояла на носу и делала то же самое. Даже сегодня утром, когда у меня кружилась голова, пол, казалось, уходил у меня из-под ног, как будто я снова была на борту корабля.

Что бы сделала Зендра? Хотелось бы мне спросить ее.

Внутри послышался шорох с кровати, звук был таким слабым, что я не должна была его слышать. По полу прошаркали шаги, и на балкон вышел Андреас, обернув вокруг талии белую простыню.

Две сильные руки обхватили меня, когда он прижался ко мне всем телом.

— Ты недостаточно спишь.

В данный момент сон был опасной идеей.

— Я отдохну позже.

Он обнял меня крепче, согревая своим телом.

— В Озарте всегда так холодно? — Теперь, когда страх, вызванный видением, рассеялся, утренний холодок начал проникать внутрь, вызывая мурашки на моих руках и ногах.

— Если ты думаешь, что здесь холодно, нам нужно будет раздобыть тебе одежду потеплее, прежде чем мы отправимся в Туру. До зимнего солнцестояния будет только холоднее. Возможно, в горах уже лежит снег.

— Снег. — Я повторила это слово, медленно произнося его. — Что такое снег?

— Похож на песок, но сделан изо льда. Он падает с неба, как белый дождь.

Видение, которое было у меня несколько месяцев назад, — мужчина верхом на лошади с той девочкой. Они были в поле, рядом с горами, покрытыми белыми шапками. Я думала, что это песок или камень.

Но это был снег.

— В Нелфинексе снега не бывает. — Как и зим.

Солнце светило почти всегда одинаково. У нас бывали времена, когда дождь шел от рассвета до заката, и, хотя грозы приносили с собой холод, когда облака расступались, тепло возвращалось, как будто его никогда и не было.

По узкому переулку под нашим балконом катила повозка, возница кашлял в кулак, понукая лошадь.

Мы с Андреасом не так уж много времени провели за стенами этой комнаты. Все, что я видела в Скеншоне, — это дорога через город, которая привела нас к гостинице «Изумрудный Полумесяц».

С тех пор как мы приехали, все блюда доставлялись в нашу гостиную, и, если нам чего-нибудь хотелось, Андреас просто спускался вниз с золотыми монетами в руке, чтобы высказать нашу просьбу портье.

— Ты хочешь уехать сегодня? — спросил он.

— Нет, — пробормотала я, прижимаясь затылком к его груди. — Пока нет.

— Хочу показать тебе город. Но сначала вернемся в постель. — Он наклонился и прижался губами к месту, где соединяются мои шея и плечо.

Поцелуй был легким, как перышко, и от него по моему телу пробежали мурашки, а внутри разгорелось желание.

Он поднял меня на руки и отнес внутрь, раздвинув полог, чтобы уложить на матрас.

Я скользнула рукой по его рельефному животу, когда он прижался губами к моему рту, наши языки сплелись, когда я развязала простыню у него на талии.

Он устроился в колыбели моих бедер, прижимая меня своим весом к кровати, и целовал меня до тех пор, пока у меня не перехватило дыхание.

Я протянула руку между нами и сжала его член в кулаке, направляя его к своему входу.

Он раскачивал нас вместе, медленно, мучительно, пока не вошел по самое основание.

— Да. — От того, как я прижалась к нему всем телом, у меня поджались пальцы на ногах. Я выгнулась ему навстречу, и мои набухшие соски скользнули по его твердой груди.

Андреас оторвался от меня, оставляя дорожку поцелуев вдоль линии моего подбородка, пока не добрался до уха.

— Тени, люблю тебя трахать.

Трахать — это слово, которое я только выучила, имело много значений, но это было моим любимым.

Я обхватила его бедра лодыжками и впилась пальцами в твердые мышцы его плеч, когда он вышел из меня, а затем снова вошел.

Он попал в то место, от которого я растаяла.

Его движения были быстрыми, но обдуманными. Его руки блуждали по моей груди, ребрам и бедрам, оставляя за собой искры. Он смотрел на меня с таким вожделением, что я чуть не лишилась чувств.

И когда он прижал палец к моему центру, я разбилась вдребезги, мое тело разлетелось на тысячу сверкающих кусочков.

Утренний холодок давно прошел, когда мы без сил рухнули на кровать, наши ноги переплелись, а его тело прижалось к моему.

Андреас мгновенно заснул с мягкой улыбкой на губах.

Я смотрела на него, запоминая каждую черточку его лица, от острых углов скул до волевого подбородка и темных полумесяцев ресниц, пока мои собственные не затрепетали и не закрылись.

Видение возникло немедленно.

На этот раз я увидела широкий меч в грязи у него в боку. Я увидела герб на его серебряных доспехах — арбалет, сплетенный из листьев и стеблей пшеницы. Я увидела запекшуюся кровь в том месте, где его горло было разорвано челюстями.

Я проснулась как раз вовремя, чтобы прикрыть рот рукой, чтобы меня не вырвало прямо на простыни.

Улицы Скеншона были выложены серым камнем, и каждая дорога, казалось, вела к мосту. Город был построен в устье реки Харроу, которая впадала в Крисент. Вместо единого широкого русла вода разбивалась на бесчисленные притоки, похожие на ветви ивы.

Большие каналы были заполнены лодками и паромами, перевозившими товары вверх и вниз по течению. В небольших протоках люди могли постирать одежду или забросить удочку. Вода была такой же голубой, как флаги Озарта, развешанные на балконах и столбах. Такие же голубые, как искорки в бесчисленных взглядах, которые мы встречали с тех пор, как мы с Андреасом покинули гостиницу, отправившись на разведку.

Мы проезжали мимо домов, построенных из того же серого камня, что и улицы. Крыши каждого из них были покрыты металлическими шипами. А над этими шипами была решетка из железных прутьев, укрепленных на столбах, вбитых в землю.

Это была странная архитектура, но на большинстве решеток были определенные квадраты, заполненные цветной пленкой, которая окрашивала дома под ними в нежно-голубые, зеленые или розовые тона. Возможно, решетки были произведением каландрийского искусства, как скульптуры и фонтаны в Шоу.

Мы неспешно направились к ближайшему рынку, осматривая прилавки и тележки. Пальцы Андреаса были переплетены с моими, пока мы рассматривали витрины и выставочные столы. Каждый второй торговец продавал какое-нибудь оружие.

Мечи, ножи и клинки. Всех мыслимых форм и размеров. Я не видела столько клинков с тех пор, как уехала из Шоу.

У меня руки чесались потрогать их все.

— Опасно ли в Скеншоне? — спросила я Андреаса.

— Не больше, чем в большинстве других городов. Озарт известен своими железными рудниками, — сказал Андреас. — Он активно сотрудничает с другими королевствами. Древесина из Туры. Специи и золото из Лейна. Масло из Генезиса. Зерно и домашний скот из Куэнтиса. Большая часть добываемого здесь железа поставляется необработанным, но некоторые из лучших кузнецов Каландры живут в Озарте. Они изготавливают оружие и привозят его сюда на продажу.

Я кивнула.

— Хочешь такой? — спросил Андреас, указывая на стол, покрытый бархатной скатертью сливового цвета и уставленный разнообразными мечами и ножами. — Выбирай.

Это было просто.

Я выбрала кукри взамен того, что потеряла в Генезисе. Рукоять была инкрустирована сверкающим янтарем, который напомнил мне глаза Андреаса. Рукоять идеально ложилась в ладонь, а серебряная накладка на крестовине была украшена завитками и линиями, напоминавшими волны.

С оружием, закрепленным у меня за спиной, мы продолжали пробираться по улицам, направляясь в район рынка, где столы были заставлены фруктами и овощами.

Андреас был на голову выше большинства. Его рост, казалось, пугал людей на рынке, и, куда бы мы ни шли, они уступали ему дорогу. А может, просто его властный вид заставлял их поспешно освобождать дорогу.

Его уверенность в себе завораживала, и впервые за долгое время я почувствовала себя принцессой, какой была в Шоу. Женщиной, которая высоко держала голову.

Мы оказались в многолюдном помещении, где пахло мукой, специями и дрожжами. Когда я заметила тележку пекаря, у меня заурчало в животе. Рагу из моллюсков, которое мы съели на обед, было восхитительным, но я снова проголодалась.

— Мы можем купить буханку этого хлеба? — спросила я Андреаса, указывая на тележку.

— Конечно. — Он поцеловал меня в макушку.

Пекарь улыбнулся, когда мы подошли, и махнул рукой в сторону своих угощений.

Я открыла рот, собираясь попросить батон с рисунком в виде листьев на корже, когда со стороны Андреаса раздался визг.

Он вытащил из-за нашей спины мальчика с оливковой кожей и прямыми черными волосами, держа его за руку.

Мальчик, которому, вероятно, было примерно шесть лет, как Грасиэлле, вырывался из рук Андреаса.

— Прекрати, — рявкнул Андреас.

Мальчик повиновался, выпустив изо рта воздух, чтобы убрать волосы с темных глаз. Затем он посмотрел на того, кто его схватил, сверкнув голубыми глазами.

— Отпустите меня.

Андреас выгнул бровь и присел на корточки перед мальчиком.

— Верни мне мой кошелек.

— Какой кошелек?

Уголок рта Андреаса дернулся.

— Ты хорош, маленький воришка. Но недостаточно.

Андреас вытащил свой бирюзовый кошелек с монетами, который мальчик стянул из-за пояса брюк. Затем он посмотрел на пекаря.

— Две буханки, пожалуйста.

Пекарь искоса взглянул на него, но выбрал две буханки, завернул каждую в тонкую салфетку и протянул мне.

— Два деррика.

Андреас выудил из кошелька две мелкие монеты и протянул их пекарю. Затем, все еще держа ребенка за руку, он взял у меня буханку хлеба.

— Однажды ты украдешь у человека, который не будет добр к тебе, когда поймает. Перестань воровать, пока этот день не настал.

Взгляд мальчика метался между Андреасом и буханкой. Затем он, казалось, заметил, что я наблюдаю за ним. Он встретился со мной взглядом и отвернулся, как будто впервые испугался. Быстрым движением он забрал буханку у Андреаса, который, наконец, отпустил его.

Ребенок бросился прочь, прижимая хлеб к груди, и исчез в толпе.

Исчез. Пока я не моргнула и не увидела его снова.

Мальчик распахивает полог палатки. Ткань настолько грязная и выцветшая, что невозможно различить ее истинный цвет. Коричневый, кремовый или белый. Солнце садится, небо окрашивается в розовый, желтый и бледно-голубой цвета.

Он оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что он один, прежде чем проскользнуть в палатку. Как только полог закрывается, он садится на тюфяк в центре тесного помещения. Его изодранное одеяло — это выброшенный на рынок флаг Озарта. Он плюхается на свою импровизированную кровать, откусывает от буханки хлеба и жует, сидя в одиночестве в почти полной темноте.

Он креститься Восьмерым, проводя рукой от лба к сердцу и обратно.

Когда палатка снова открывается, вспышка света освещает пыльное, тесное пространство. Мальчик откусывает такой большой кусок, что у него раздуваются щеки. Крошки падают с его губ. Он яростно жует, пытаясь спрятать хлеб за своим телом, и проглатывает слишком быстро. Он давится.

В палатку врывается ребенок постарше и вырывает хлеб из рук мальчика.

Клапан палатки снова открывается. Снова закрывается.

И мальчик, с пустыми руками, прижимает колени к груди, а его глаза наполняются слезами.

— Каспия. — Андреас потряс меня за плечи.

Я, задыхаясь, очнулась от видения.

— С тобой все в порядке? — Его руки легли на мои щеки, запрокидывая мою голову, а пристальный взгляд блуждал по моему лицу. — Что случилось? Ты смотрела в никуда. Я продолжал произносить твое имя, но ты…

…потерялась в палатке где-то в этом городе, где голодающий ребенок нуждался в еще одной буханке хлеба.

— Мы должны найти этого мальчика, — сказала я Андреасу, взяв его за руку и потянув в том направлении, куда убежал ребенок.

— Каспия, что…

— Пожалуйста. — Я продолжала тянуть, крепче сжимая его руку. — Если мы поторопимся, может быть, нам удастся поймать его.

Может быть, мы сможем уберечь его от голодной смерти.

— Каспия. — Андреас остановился и потянул меня за руку, пока я не повернулась к нему лицом. — Что, черт возьми, происходит?

— Я видела его в палатке. Другой ребенок отнял у него хлеб.

Андреас уставился на меня, нахмурив лоб.

— Что значит, ты его видела?

— В видении. — Единственное видение, которое было у меня наяву. Видение будущего.

И если я смогу изменить судьбу этого мальчика, возможно, я смогу изменить и судьбу Андреаса.