Накамура: В этом месяце было много работ, поэтому предлагаю не рассматривать каждое произведение в отдельности, а оценивать их авторов.
Акутагава Рюноскэ
«Он» (журнал «Дзёсэй»)
«Он» (2 вариант) (журнал «Синтё»)
«Гэнкаку самбо» (журнал «Тюо Корон»)
«Ракушки» (журнал «Бунгэй Сюндзю»)
Накамура: У Акутагавы тоже набралось три или четыре небольших рассказа…
Акутагава: У меня довольно скромные работы, не стоит внимания.
Хорики: Тот небольшой рассказ, что публиковался не то в «Кайдзо», не то в «Тюо Корон», был неплох (речь о «Гэнкаку самбо»).
Токуда: А, это было интересно, да. Обе работы хороши[131].
Акутагава: Я сам считаю наиболее удачным рассказ, опубликованный в «Дзёсэй».
Кубота: А мне скорее понравился «Он» (второй вариант) из «Синтё».
Токуда: Только вот хотелось бы чуть больше конкретики в ваших работах.
Акутагава: Не выходит, устаю и не могу писать.
Токуда: Просто часто встречаются немного непонятные места.
Уно: С виду кажется, будто вы немного отлыниваете, но если всмотреться, то всё выдержано в стиле Акутагавы, какую работу ни возьми. Вот рассказ в «Бунгэй сюндзю» показался мне не очень интересным, поскольку он выглядит наименее продуманным.
Токуда: Согласен.
Акутагава: А, это произведение я написал за один вечер. У меня не было готового черновика, мне сказали, что необходимо что-то успеть набросать, поэтому я, решив, что надо во чтобы то ни стало постараться, в итоге написал эту работу. Прошу воспринимать ее просто как что-то вроде писательских заметок в тетради.
Токуда: Но вот мини-новеллу «Неудача» 132 из этой же работы было бы интересно поставить в театре.[132]
Тикамацу: Среди новых произведений наступившего года «Он» («Дзёсэй») Акутагавы – самая первая прочтенная мною работа, отчасти, конечно, потому, что журнал, где она была опубликована, пришел раньше других. Впрочем, мне показалось, что эта работа отличается чувством эфемерности. Эфемерности, о которой говорит в этом рассказе сам герой-рассказчик. Я очень остро ощутил эту эмоцию трагической гибели молодого таланта[133].
Акутагава: Я пытался избегать лживости как при написании первого рассказа «Он», так и при создании второго. В случае с молодым человеком в первом – ему тоскливо, за что бы он ни брался. Во втором – ему тоскливо, куда бы он ни отправился.
Накамура: Я считаю, что первый рассказ сложнее, он встраивается в некую схему. А тот, что был опубликован в «Синтё», сыроват…
Токуда: Всё верно, ведь описывать целую жизнь человека только через впечатления – сложно. Но вы и не этого добивались, верно? У вас, Акутагава, часто в работах возникает некая концепция, как, например, в первом рассказе: в конце решается, кто проигравший, а кто победитель. Не это ли и было вашей задумкой? Вернее, не то, чтобы вы писали, изначально держа ее у себя в голове. Скорее, вы прописали ее по завершении.
Акутагава: Всё так. Это не было изначальной задумкой.
Накамура: Я думаю, это очень характерно для ваших работ, Акутагава. В конце вы всегда прописываете некий моральный вывод. В любом из ваших произведений…
Акутагава: Я сам этого не замечал, но возможно.
Токуда: Это вовсе не что-то плохое.
Накамура: Иногда это и неплохо, но, если прочесть несколько таких работ подряд, не заметить невозможно. В этом смысле рассказ из «Синтё» хоть и более похож на наброски, но вместе с тем более гармоничный и тем хорош.
Токуда: И мужской персонаж вышел довольно интересным.
Накамура: Да и сам стиль написания искренний.
Уно: Вы имеете в виду, что этот рассказ из «Синтё» не такой нарочитый?
Накамура: Да, именно.
Уно: А вот мне кажется, что рассказ из «Дзёсэй» можно было сделать еще более новеллистичным.
Акутагава: Тут я, пожалуй, не соглашусь.
Кубота: Я как-то прочел произведение «Холод»[134], и там был довольно театрально написанный разговор между преподавателями физики. То же самое можно сказать и о разговоре между героем и рассказчиком в «Он» (2-й вариант), который происходит в 4-й части[135], – та же драматургия.
Акутагава: Правда? Это совпадение мне самому даже в голову не приходило.
Фудзимори: Позвольте с моей стороны небольшую критику, я не имею ничего против красиво и хорошо написанного текста, однако, как бы сказать, этого… (Комментарий Фудзимори: здесь стерто слово «недостаточно», который мне кто-то подсказал.) Да, чего-то как будто не хватает. Может и странно прозвучит, но всё как будто слишком стерильно, как будто, позвольте так выразиться, пьешь безвкусную газировку… впрочем, и такую газировку можно употребить…
Акутагава: Знаете, мне, напротив, хотелось бы по возможности добиться минималистичности.
Фудзимори: Я вот прочел ваш рассказ из «Синтё». Мне показалось, что у ваших этюдных зарисовок про море[136] больше колорита, нежели у этой работы.
Тикамацу: А по мне так «Он» из «Дзёсэй» лучше, чем второй вариант из «Синтё».
Токуда: Но «Он» (второй вариант) – чуть более увлекательный рассказ.
Акутагава: Не мрачный?
Токуда: Отнюдь.
Фудзимори: А мне вот как-то пришелся по нраву рассказ «В чаще».
Акутагава: Мне уже в последнее время совсем не хочется писать подобные произведения.
Дзюнъитиро Танидзаки
«О событиях первого сентября»[137] («Кайдзо»)
«Дело Криппена» («Бунгэй сюндзю»)
Акутагава: Позвольте высказаться в отношении произведений Танидзаки, в них имеется серьезная проблема: каждый раз при прочтении его работ я ее остро ощущаю, да и в моем раннем рассказе «В чаще» она тоже присутствует – меня одолевают сомнения касательно того, является ли сюжет как таковой чем-то художественным, в подлинно художественном смысле? Иначе говоря, насколько увлекательность сюжета – это вообще… художественно?..
Фудзимори: Но погодите, если оставить в стороне Танидзаки, разве увлекательность «В чаще» держится исключительно на сюжете?
Акутагава: Увлекательность сюжета, о которой я говорю, – это, к примеру, наличие в рассказе таких существ, как огромная змея или огромный цзилинь. Я серьезно задумываюсь, можно ли считать такую занимательность подлинно художественной?
Токуда: Мне кажется, что в сюжете всё же есть художественность. Когда подобная, пусть и преувеличенная, действительность представляется как факт человеческого бытия, думаю, ее вполне можно признать художественной.
Акутагава: Однако увлекательность сюжета, когда это интересность, понятная простому обывателю, – это несколько другой вопрос. Мой вопрос в том, действительно ли то, что нередко встречается в произведениях Танидзаки, можно считать подлинно художественным.
Хорики: Разве у него не просто богатый литературный дар?
Акутагава: Его наличие у Танидзаки я более чем признаю.
Накамура: Если увлекательность сюжета воплощена художественными средствами, не только на уровне содержания, а сам по себе сюжет художественно выражен, то проблемы в этом нет. Если же доводить до конца то, что вы говорите, то в результате, боюсь, это приведет нас к чему-то в духе позднего натурализма.
Акутагава: Возможно. Но всё же я думаю, что даже увлекательность фабулы, будь то мистический рассказ, детектив или что-то в духе кодан, не может повысить художественную ценность произведения, каким бы интересным оно ни было.
Накамура: Быть может, и не стоит намеренно пытаться повысить увлекательность сюжета, но, как бы предметно ни был написан текст, я не думаю, что сама по себе увлекательность способна умалить художественную ценность.
Акутагава: Я не говорю, что сама по себе увлекательность сюжета способна умалить художественную ценность. Не совсем так. Просто у Танидзаки частенько в интересных произведениях случается так, что захватывающий сюжет излишне увлекает самого автора.
Накамура: Мне кажется, нынешняя литература имеет тенденцию превозносить работы, пренебрегающие сюжетом.
Акутагава: Когда я начал писать подобные вещи, я тоже об этом задумывался и пытался воплотить эти идеи в действительность, однако похвалы не встретил. Да и сейчас мало что переменилось. В любом случае я стремлюсь писать нечто, что вызывает интерес не только с точки зрения сюжета, но и как нечто большее.
Накамура: Хорошее произведение или плохое определяется не сюжетом. Конечно, работы, выделяющиеся сюжетом, чаще воспринимаются как нечто простонародное, а если передано какое-то настроение, фрагмент жизни без явного сюжета – такие вещи ценятся куда больше.
Акутагава: Всё так. Однако, даже когда речь идет о фрагментах жизни, сюжет всё равно присутствует, но если его можно пересказать в двух словах, то в этом нет никакого интереса; если история не становится по-настоящему захватывающей именно в написанном виде, вряд ли ее можно назвать художественной. Конечно, я рассуждаю с точки зрения обычного читателя.
Хироцу: Даже Таяма в прошлом утверждал, что писать краткие пересказы романов – это глупая затея.
Тикамацу: Да у Таямы в прозе и сюжета-то толком не было. Тут я согласен с мнением Накамуры.
Хорики: Подобные литературные тенденции действительно имеют место быть, но в случае с Танидзаки я согласен с замечанием Акутагавы.
Хироцу: Возможно, мне такое не особо по душе, но я могу назвать подход Дзюнъитиро художественным…
Акутагава: Я думаю, в вашем рассуждении о Танидзаки вы никак не можете признать, что его стиль подобен огромному хвосту золотой рыбки, которым она размахивает из стороны в сторону.
Тикамацу: Сравнение меткое.
Хироцу: Иными словами, мы замечаем лишь те места, где гремят его шаги. Мы слышим эту тяжелую поступь, но при этом нет ничего, что действительно тронуло бы сердце…
Хорики: У него есть и сюжет, и богатство литературного таланта…
Хироцу: В этот раз у него также представлены записки о землетрясении[138]. Их я прочел с интересом.
Уно: Мне они показались скучными. Во-первых, это не художественное произведение… Когда читаешь такое, понимаешь, что стиль этого человека старомоден и чрезмерно шаблонный.
Хироцу: Появляющийся в этом произведении мужчина по имени Оно Тэцуро – мой однокашник из средней школы. Он предсказывал землетрясения, используя, кажется, ба-гуа[139] или что-то подобное. И поскольку это всё было в действительности, появление в тексте Оно Тэцуро особо увлекает. Разумеется, не как художественное произведение, а просто как репортаж о землетрясении.
Акутагава: Хотелось бы еще кое-что отметить относительно произведений Танидзаки, я и сам, знаете ли, сильно подпал под его влияние, поэтому то, что я сейчас собираюсь сказать, – это обличение не столько Танидзаки, сколько самого себя, но мне кажется, что Танидзаки местами смешивает понятия красоты и изящества. Он убежден, что красота обязана быть пышной.
Хироцу: Ну, это в его характере.
Акутагава: Конечно, изящество – тоже красота. Однако тем не менее нельзя думать, будто без красоты его не бывает.
Хироцу: Нельзя, да.
Акутагава: Мне кажется, у Танидзаки это смешение присутствует.
Тикамацу: Пользуясь эстетической оценкой Акутагавы, действительно можно утверждать, что у Танидзаки чем пышнее хвост золотой рыбки, тем он красивее. Тут я согласен с вами.
Токуда: В этом богатство его стиля.
Тикамацу: Безусловно. Танидзаки тяготеет к роскоши. Однако и тихая прелесть – тоже важный элемент красоты.
Токуда: А ведь он человек эффектный, тут ничего не поделать.
Тикамацу: Это и есть отличительная черта Танидзаки, его сильная сторона…
Хироцу: Он ясно это продемонстрировал, скажем, в рассказе «Лошадиный навоз»[140].
Акутагава: Возьмем, к примеру, пищу – он, мне кажется, не видит разницы между «насыщенным вкусом» и «хорошим вкусом». А ведь это совершенно разные вещи.
Хироцу: Всё зависит от человека.
Кубота: Тем не менее Танидзаки имеет в себе силу утверждать, что «насыщенный вкус» – есть высшее совершенство вкуса.
Акутагава: Это да. Взять вот первые пару-тройку страниц произведения «Цзилинь»[141] Танидзаки – их не мог написать никто другой. Я и сейчас восхищаюсь начальными строками.
Уно: Этот стиль явно под влиянием Тосона. Среди писателей круга «Синситё» более всего ему подражал Онуки Сёсэн[142], но и остальные писали в духе Тосона.
Хироцу: Так повелось после публикации рассказа «Секрет»[143]. Мне с тех пор Танидзаки и не нравится.
Кубота (обращаясь к Хироцу): А как же насчет «Горячего супа»[144]?
Хироцу: Его я не читал.
Акутагава: Вам, Кубота, вероятно, нравится не само произведение «Горячий суп», а скорее определенная часть.
Хорики: В видении Танидзаки красоты… есть своего рода сила, как выразился Кубота, сила выражения. Схожей силой обладает и Масамунэ. Это сила соткать из миража прочное здание. Эта необычайная мощь присуща как Масамунэ, так и Танидзаки…
Хироцу: Я не отрицаю наличие этой мощи, и в работе «Я убил человека»[145] она есть, однако…
Тикамацу: Произведения Танидзаки изначально несут это в себе, и хоть мы можем назвать его немного устаревшим, однако это у него врожденное. А вот если сравнить, например, раннего Масамунэ времен «Мерцания»[146] и позднего – нынешнего, создается ощущение, будто он сам себя пародирует.
Хорики: Даже в народе признают, что у него есть дар, поэтому я бы придерживался народной оценки.
Хироцу: Я его вовсе не отвергаю. Но вот сказать, что восхищаюсь, не могу.
Акутагава: Я, конечно, уважаю его. Но бывали примеры, когда его работы моего восхищения не вызывали.
Хироцу: Довольно давно он как-то раз описывал женские ножки. Совершенно ненужная вещь.
Акутагава: А мне вот такие моменты даже интересны…
Тикамацу: Хироцу, видимо, больше тяготеет к практическому подходу, нежели к художественному.
Фудзимори: Определенно.
Акутагава: Даже в описании женских ножек иногда одна подобранная фраза производит куда более сильный эффект, чем тысячи слов…
Накамура: Вот только искусство Танидзаки остается на поверхности. Не впитывается, как выпитая вода, что просачивается из желудка в кишечник. Его ранние вещи, вроде «Тамады»[147] или «Мальчишки»[148], меня еще впечатляли, но в последних произведениях уже не чувствуется художественного вдохновения.
Кубота: Вот «Горячий суп» представляет собой крайне реалистичное произведение. Оно описывает жизнь студента старшей школы родом из Токио.
Акутагава: А мне больше нравятся нереалистичные вещи.
Тикамацу: Но вот, скажем, работы вроде «Истории Хонмоку»[149] невероятно чувственные и очень сильные.
Фудзимори: «Истории Хонмоку» хороши, да.
Тикамацу: Произведения, в которых есть ощущение реальности, – поистине невероятны. Хотелось бы, чтобы Танидзаки больше углублялся в такие вещи.
Фудзимори: Как изображение чувственной страсти – это, без сомнения, шедевр. Хотя изначально я не сильно жаловал Танидзаки, эта работа меня впечатлила.
Тикамацу: Мне еще нравятся вот какие вещи. Есть такое произведение «Мумё и Айдзэн»[150], и хотя в нем много свойственного Танидзаки каприза, мне нравятся такие истории. Эта работа тоже хороша, но если уж выбирать, то всё же я предпочту «Истории Хонмоку».
Токуда: Оно написано в духе классической японской словесности. Конечно, не то же самое, что «Такигути Нюдо»[151], но всё же где-то рядом, в том же ряду.
Токуда: А что касается эротической составляющей работ Танидзаки…
Фудзимори: Ну вот Готье, например, еще более изыскан. (Комментарий Фудзимори: здесь, вероятно, опущено, что кто-то назвал стиль Танидзаки «пышным».)
Акутагава: Как поэт Готье, возможно, и велик. Но вот как романист не очень примечателен.
Тикамацу: Думаю, эротизм у Танидзаки – не более чем прихоть. Хотя в том же «Мумё и Айдзэн» эта прихоть имеет свои сильные стороны.
Фудзимори: «Истории с Хоммоку» хороши. Несмотря на всю мрачную атмосферу, в пьесе есть что-то, что быстро захватывает людей.
Сига Наоя
«Путь в ночном мраке» («Кайдзо»)
«Облачный день» («Синтё»)
«Ямагата» («Тюо Корон»)
«Близкий друг» («Куросио»)
Хорики: Вам не кажется, что произведениям Сиги немного недостает живости?
Хироцу: Всё, что я прочел к этому разу, было тусклым, мало запоминающимся.
Фудзимори: Да, действительно, тускловато.
Токуда: Я менее всего понял «Ямагата». Думаю, автору-то всё ясно, но в тексте не хватает более подробного объяснения отношений и чувств отца и сына.
Акутагава: «Путь в ночном мраке» написан мастерски. В публикациях с декабря по январь создается ощущение, как будто крепко сжатая пружина постепенно расслабляется, очень хорошо схвачено.
Хорики: В этом месяце выпуск слабоватый.
Акутагава: Да, предыдущий номер был интереснее.
Хироцу: Хотя ритм один и тот же, да и уловка с концовкой такая же, как и в прошлом месяце.
Акутагава: Да, точно.
Хироцу: Хотя в целом неплохо.
Токуда: А в «Облачном дне» Сига описывает самого себя или тут правда смешана с вымыслом?
Накамура: Да о нем самом это.
Фудзимори: А я вот думаю, что нет.
Накамура: Боюсь, это мы можем выяснить, только спросив у него самого, но, по моему мнению, это автобиографичная вещь.
Токуда: Ну он и правда пишет так, как будто берет прямо из личного опыта.
Фудзимори: Там же вроде речь идет о ночевке в Киямати, и если не ошибаюсь, о том, как он женится на вдове с ребенком…
Токуда: Он, кстати, и об отношении к ребенку тоже пишет, но не особо углубляется в это.
Хироцу: Не углубляется, да, он описывает разве что выражение лица ребенка.
Токуда: Интересно, что именно побудило его это написать. У меня эта работа совершенно интереса не вызвала.
Фудзимори: Разве это не просто зарисовка событий какого-то одного дня?
Токуда: Но событие всё-таки большое – брак как-никак.
Фудзимори: Это как опубликованный вами в прошлом году в «Тюо Корон» рассказ «Неврастения», здесь ведь та же суть, нет?
Токуда: Мой рассказ? Право, да я понятия не имею, какая задумка у Сиги.
Фудзимори: Хотя рассказ «Неврастения» и правда более тщательно написан.
Кубота: В «Куросио» был опубликован «Близкий друг». Хотя он пометил его как раннее произведение, в нем Сига пишет о мире, который никак не связан с его личной ситуацией. Вообще, в раннем творчестве Сиги можно найти такие вещи, как «Борцы за справедливость» или «Бритва», в них он, отстраняясь от самого себя, умел изобразить совсем иной мир. Мне как читателю Сиги хочется пожелать ему, чтобы он вновь иногда обращал свой взор к такому совершенно иному миру. Даже если и с некоторым запозданием, как в произведении «Манадзуру».
Фудзимори: В прошлом в журнале «Тюо бунгаку» был рассказ «Одно утро». Он тоже как бы из старых, но был по-настоящему хорош. Там ребенок, сидя у котацу, вдруг начинает важно рассказывать о бронзовой статуе Сайго Такамори…
Хироцу: Там еще бабушка появляется вроде…
Фудзимори: Да. Это был действительно хороший рассказ.
Хироцу: Кстати, вот и тот же «Близкий друг» не так интересен, как «Борцы за справедливость».
Тикамацу: Я никогда не считал произведения Сиги Наои плохими, и всё же есть у меня ощущение, будто он всё время рисует только профили персонажей, пол-лица. Как бы искусно это ни было выполнено, я не могу избавиться от чувства неудовлетворенности; конечно, необязательно, к примеру, писать как Токуда в своих «Аракурэ» или «Язве», достаточно даже чего-то вроде обсужденного нами рассказа Хироцу Рюро «Дождь», но, так или иначе, если в произведении нет всей картины жизни, то я не могу просто согласиться с тем, что в ранг высочайшего искусства возводится и закрепляется на высших уровнях литература, которая ограничивается лишь описанием носов и ушей. У меня высокие идеалы по отношению к литературе. Конечно, у самого писать у меня на таком уровне не выходит, но в любом случае требовать я намерен еще больше. Вот даже короткая вещь, – не знаю, соответствует ли это нынешним стандартам, но всё же – вот взять, например, «Дорогу расставания» Хигути Итиё. В рассказе всего три-четыре страницы, но в нем в философском преломлении проявляется вся человеческая судьба; или, скажем, у Мопассана – у него тоже есть короткие зарисовки, но они затрагивают нечто глубинное.
Хироцу: У Мопассана каждая деталь работает на общий рисунок, на целое.
Тикамацу: Он рисует всё. А у Сиги, как бы живо он ни писал, чего-то не хватает, не то чтобы это плохо, он не выставляет что-то ненужное напоказ, но считать его представителем передового современного искусства – это, мне кажется, свидетельствует о том, как дешево нынче ценится литература.
Токуда: Согласен, такое чувство, будто всё на месте, а всё равно чего-то не хватает…
Хироцу: Будто он не обнажает себя полностью.
Акутагава: Сига – слишком самодостаточный. Если говорить откровенно, в нем напрочь отсутствует горечь.
Хироцу: А еще он труслив.
Уно: Дополню также, что у него в этом просто нет таланта.
Тикамацу: Да, мне тоже кажется, что у него недостает таланта. Хватает только на мимолетный набросок профиля…
Хироцу: Вот если бы он продолжил в духе «Затуманенной головы», из этого могло бы что-то выйти.
Уно: Именно то, что он не смог продолжить в этом духе, и говорит об отсутствии таланта, о трусости…
Хироцу: Я бы не сказал, что у него нет таланта. Хотя, конечно, если мы рассматриваем усилие и смелость как часть таланта, то да…
Уно: Не знаю, как было у писателей прошлого, но такие, как Сига Наоя, словно бы достигают успеха, не делая особого имени себе, в этом он чем-то близок к нашему Тикамацу Сюко. (Примечание Уно: на самом деле это сказал не я. И вообще, что значит эта фраза – непонятно.)
Тикамацу: Хм, возможно-возможно.
Хироцу: Ему как будто психологически чего-то недостает: стоит дать ему стимул, и он активно движется вперед, но если просто молча наблюдать, то начинает сдавать позиции.
Акутагава: Не совсем так: у него просто очень сильное стремление к «праведности». Им движет стремление к доброму.
Фудзимори: Необязательно сравнивать с Тикамацу, но Сига, действительно, как и он, не способен по-настоящему обнажить свою подноготную в литературе.
Тикамацу: Обнажаться – это, знаете ли, глупо.
Фудзимори: Да не скажите – не всегда это глупо.
Хироцу: Может, он просто беззаботный?
Акутагава: Он не беззаботный. Он обладает мудростью не сходить с собственного пути.
Токуда: Ну, это мы не узнаем, пока сами с ним не встретимся и не спросим.
Хироцу: В прошлый раз на совместном обсуждении Сига ужасно рассердился на мои слова. Но, знаете, его новый рассказ подтверждает то, о чем я тогда говорил.
Хорики: Верно. Тем более что у Сиги завоевал признание, так что подобная критика ему не помешает.
Фудзимори: В этот раз у него какие-то поверхностные произведения.
Токуда: В «Ямагате» – ни чувства отца, ни чувства дяди по-настоящему не прописаны. Может, и не было надобности, но всё же как-то нехорошо.
Тикамацу: Печально, если степень успеха Сига будет считаться вершиной литературы. Выходит, наш литературный мир и впрямь довольствуется малым.
Хироцу: Ему не по душе быть писателем с «горьким привкусом». Хотя в период написания «Мутной головы» он позволял себе быть таким.
Акутагава: Мне кажется, больше отталкивает отсутствие сбалансированности в произведении. Вот, например, в работе «Несчастный мужчина» такого совсем нет, мне кажется.
Хироцу: Но и перед публикацией «Несчастного мужчины» он довольно долго сомневался – кажется, отложил это произведение на несколько лет.
Тикамацу: Мне почему-то кажется, что то, что он пишет, похоже на пьесы но Мицуи.
Хироцу: Не знаю насчет Мицуи, но у Сиги есть эта отчужденность от простых людей. В нем чувствуется всё-таки эстетствующая аристократическая натура.
Тикамацу: Да-да, точно, не как но Хосё Арата[152] или Умэвака Бандзабуро[153], а всегда именно как но Мицуи.