Мегана почувствовала, как земля уходит из-под ног, и, чтобы не упасть, ухватилась за шершавый ствол старой липы. Сердце колотилось дико и беспорядочно, выстукивая один-единственный ритм: жив-жив-жив. Он жив. И он здесь.

— Мегана? Ты бледная как смерть!

Марианна схватила ее за руку, ее пальцы, холодные от волнения, впились в кожу.

— Тебе плохо? Может, тоже в обморок… Мама сказала, чтобы ты ни в коем случае не появлялась! Но теперь, когда сам принц… Это такая честь!

"Честь! — с горькой иронией подумала Мегана — Да, большая честь, познакомиться со своим будущим убийцей за чашкой чая".

Страх был ледяным и плотным, как панцирь. Но под ним клокотало яростное, неумолимое желание увидеть его. Увидеть его сейчас, когда он еще не стал тем титаном с окровавленным мечом на дворцовой площади.

Она знала, что не надо. Что лучше убежать, спрятаться. И знала, что все равно пойдет к нему.

Второе испытание на соблазн, на не повторение прежних ошибок она с треском провалила.

— Где он? — спросила Мегана, и ее голос прозвучал хрипло.

— В гостиной, с мамой и госпожой Клариссой. Они только прибыли, пьют чай. О, Мегана, он такой… такой страшный! И красивый одновременно. Такой высокий! И взгляд…

Марианна поежилась.

— Я туда больше не пойду одна. Пойдем со мной! Пожалуйста!

Просьба сестры, произнесенная с детской, наивной мольбой, вернула Мегану к реальности. Она сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь собрать в кулак расползающиеся обрывки самообладания.

"Нельзя показывать страх. Никому. Особенно ему. Он как зверь — чует слабину".

— Хорошо! — выдохнула она, отлепляясь от дерева — Идем. Но мне нужно... на минуту. Подожди меня у террасы.

Не слушая лепета Марианны о том, как нехорошо заставлять ждать принца, Мегана почти побежала по боковой дорожке, ведущей в самый глухой угол сада, к старому фонтану с облупившимися тритонами. Ей нужен было освежиться. Охладить пылающее лицо. И хотя бы секунда в одиночестве, чтобы прийти в себя.

Она свернула за густую стену подстриженного самшита и застыла на месте, как вкопанная.

У края фонтана, прямо перед ней, спиной к ней, но с лицом в пол-оборота, стоял ОН.

Клауд Отшельник.

Он был в безупречно сидящем на его широких плечах камзоле темно-серого цвета. Черные волосы, чуть длиннее, чем принято при дворе, просто откинуты назад, открывая строгий, четкий профиль.

Он смотрел вдаль, за ограду сада, на синевшие на горизонте лесистые холмы. Его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась скрытая пружина — напряжение хищника, даже в момент покоя.

Мегана не могла пошевелиться. Она впитывала его образ, сравнивая с тем, что помнила. Он казался… моложе. Конечно. Ему сейчас, наверное, двадцать восемь. Но в этой молодости уже читалась та самая сила, та самая непроницаемая холодность, которая позже заморозит целое королевство.

И та же горбинка на носу, те же пухлые, парадоксально мягкие губы…

Внезапно, не поворачивая головы, он заговорил низким, ровным голосом.

— Приятно здесь! Тихо.

Она вздрогнула, будто ее хлестнули плетью. Он знал, что она здесь, хотя стоял к ней спиной.

— Да… ваша светлость! — выдавила она — Поместье скромное, но виды…

Он медленно обернулся. И его взгляд, черный, пронзительный, как зимняя морозная ночь, упал на нее.

Время остановилось. Волной, едва не сбив ее с ног, нахлынула острая, сладкая, невыносимая боль. Щемящая нежность к его одинокой, прямой фигуре.

Весь ее план, вся ее броня из гордости и решимости рассыпались в прах от одного его вида. Она ненавидела его. Боялась до дрожи. И… любила. Все так же безнадежно, иррационально, смертельно... Она ощущала все сразу: леденящий страх, горькую память — и эту предательскую волну тепла, накатывающую на сердце, и сжимающую горло.

И в этот миг она поняла, что проиграла. Потому что, как бы она ни пыталась убежать, какими бы стенами ни отгораживалась, этот человек, ее погибель, был единственным, кто заставлял ее сердце чувствовать. Тогда, до смерти. И сейчас, после воскрешения. Это любовь-проклятие. Любовь-приговор. И от нее нет спасения.

Его глаза скользнули по ее простому платью, по растрепанной от бега по саду косе, и в них мелькнуло что-то неприятное — недоумение? Разочарование?

Он снова ее презирает?

— Вы, должно быть, старшая дочь графа Файриса! — констатировал он.

Не спрашивал. Утверждал.

— Мегана, ваша светлость! — ответила она.

— Мегана! — повторил он, и ее имя на его губах прозвучало странно, будто он пробовал на вкус незнакомое слово — А я слышал, вы нездоровы и не сможете присоединиться к беседе.

В его тоне чувствовалась легкая, едва уловимая насмешка. Он знал. Знал, что это отговорка. Знал, что она прячется.

— Мне стало лучше. Свежий воздух помог! — солгала она, глядя в землю у его сапог.

Они были покрыты тонким слоем дорожной пыли.

— Рад это слышать! — сказал он, в его голосе прозвучала сухая, ничего не значащая вежливость — Тогда не будем заставлять госпожу Клариссу ждать. Она не любит, когда нарушают распорядок.

Он сделал шаг вперед и, к ее ужасу, предложил руку. Не как кавалер — жест был скорее формальным, деловым. Но прикосновение оказолось неизбежно.

Мегана замерла, глядя на его протянутую ладонь. В прошлой жизни она бы сгорела от восторга, но надерзила бы ему. Сейчас же она видела в этой руке орудие своей гибели. Руку, которая вложит в ее ладонь кинжал. Руку, которая направит лезвие ей в сердце.

Она отшатнулась.

— Ваша светлость, я… — начала она, но он уже взял ее кисть и положил себе на локоть.

Его пальцы легли сверху, холодные и твердые, как сталь.

Холодные, но прикосновение обожгло.

— Идемте, барышня Файрис! — сказал он спокойно и повел ее по дорожке обратно к дому.

Она шла, как неживая, почти не чувствуя ног. Ее мир сузился до точки соприкосновения их рук и до его мощного плеча под тонкой тканью камзола. Она чувствовала тепло его тела, слышала его ровное дыхание. И снова, предательски, сквозь леденящий страх, пробивалось это странное, щемящее чувство. Близость. Невыносимая, опасная близость.

Но, пока они двигались по саду, Мегана приходила в себя. Все ее ошеломление, все душевные порывы были задавлены, и засунуты в самые дальние уголки души. Мозг королевы взял вверх над глупым сердцем провинциальной барышни.

Они вошли в дом через террасу, где испуганная и возбужденная, умирающая от любопытства Марианна тут же прилипла к сестре, как репей. Однако, Клауд не отпустил Мегану, и провел ее через прихожую прямо в большую гостиную.

Комната, обычно полутемная и сонная, теперь казалась неестественно яркой. Солнечные лучи выхватывали из воздуха кружащиеся пылинки, и падали на троих людей, застывших в немой сцене.

За столом, с чашкой в изящно оттопыренном мизинце, сидела госпожа Кларисса — худая, как жердь женщина в строгом платье бежевого цвета, и с лицом, которое, казалось, навсегда застыло в выражении вежливого отвращения к миру.

Рядом, на краешке стула, пылая румянцем смущения и торжества, восседала Олена. А у камина, с видом человека, попавшего на званый ужин к каннибалам, стоял граф Людвиг Файрис, отец Меганы.

Все трое уставились на входящих. На Мегану, бледную, в простом платье, и на принца, ведущего ее под руку с видом хозяина положения.

— А вот и пропавшая овечка нашлась! — произнес Клауд, и его голос прозвучал в гробовой тишине комнаты как удар гонга — Барышня почувствовала себя лучше, и сочла долгом представиться госпоже Клариссе.

Олена вскочила, и побледнела, как полотно.

— Ваша светлость, простите… Я же говорила…

— Матушка! — тихо, но четко перебила ее Мегана, высвобождая свою ладонь из-под руки Клауда.

И сделала глубокий реверанс перед Клариссой.

— Прошу прощения за свое отсутствие. Действительно, недомогала.

Госпожа Кларисса осмотрела ее с ног до головы холодным, оценивающим взглядом, будто рассматривала лошадь на ярмарке. Взгляд ее скользнул по простому платью, отсутствию украшений, и тонкие губы сжались еще сильнее. Явное неодобрение. Затем посмотрела на Марианну, отчего та стушевалась, и начала икать.

На госпоже Олене Файрис не была лица. Она то краснела, то бледнела, лихорадочно теребила рукава платья, открывала и закрывала рот... Казалось, она сейчас задохнется.

— Садитесь, барышни! — наконец, произнесла Кларисса.

Голос у нее был сухой и скрипучий, как ржавые петли.

Девушки опустились на стулья. Марианна тут же ухватилась за сестринскую руку под столом, и принялась дрожать, как осиновый лист.

Клауд занял место рядом с Клариссой, откинувшись на спинку стула с видом отстраненного наблюдателя.

Но Мегана чувствовала его взгляд на себе. Постоянный, тяжелый, изучающий.

Началась беседа. Вернее, допрос. Кларисса задавала вопросы Марианне о ее образовании, умениях, предпочтениях. Та отвечала, запинаясь, путаясь, то слишком тихо, то вдруг слишком громко и глупо. Олена то и дело вставляла свои пять копеек, расхваливая дочь и незаметно унижая падчерицу.

— О, моя Марианна такая искусная вышивальщица! А вот Мегана… ну, она больше по верховой езде. Диковата немного! — хихикала она.

Мегана сидела, опустив глаза в чашку с остывшим чаем, который ей налила служанка, и почти не слушала, о чем говорят за столом.

Она очень странно себя ощущала. Смотрела на их лица: на отца и мачеху, которые погибнут во время нападения бунтовщиков на поместье; на Клариссу, которую задушит ее же поясом посланный Меганой убийца; на принца, который сейчас смотрит на эту жалкую комедию с легкой, скучающей усмешкой в уголках губ.

Она будто бы присутствовала на обеде с призраками. Со всеми, кого погубила.

Единственная, кто пережил королеву в прошлой жизни, была Марианна. Но и ее участи не позавидуешь...

Мегану снова одолевали противоречивые чувства. Было немного жутко среди людей, которых она видела мертвыми, и, в тоже время, необычайно легко. С ее души упала каменная плита, надгробье из мучений совести, которые не давали ей спать ночами. Они живы! Она не виновата в их гибели!

Еще, ей очень хотелось обнять отца, но это было невозможно сейчас, в данных обстоятельствах. Теперь она совершенно не злилась, что он позволяет Олене обижать старшую дочь. Она понимала, что отец просто слабохарактерный, и все ему простила. И хотела обнять.

Вопрос Клариссы, обращенный к ней, застал врасплох.

— А вы, барышня Мегана? Чем увлекаетесь? Кроме верховой езды, разумеется.

Все взгляды устремились на нее. В том числе и его. Черный, неотрывный.

В прошлой жизни она очаровывала своей дерзкой эрудицией, начитанностью, умением поддержать разговор о политике и поэзии. Сейчас же...

— Я читаю... — выдавила она — Иногда. И люблю сад.

— Сад? — переспросила Кларисса, и в ее голосе прозвучала насмешка — Цветочки поливаете?

В комнате повисла неловкая пауза. Олена сгорала от стыда и злости. Мегана видела, как уголок губы Клауда дрогнул. Не улыбка. Скорее, гримаса разочарования.

"Он думает, что я дура. Пустая провинциальная барышня! — пронеслось в голове — И это хорошо. Это то, что нужно. Пусть думает".

— Да, — тихо подтвердила она — Цветочки.

Больше ее ни о чем не спрашивали.

Когда мучения, наконец, закончились, и высокие гости удалились в отведенные им комнаты отдохнуть, в гостиной воцарилась тишина.

Затем Олена резко встала.

— Иди сюда! — прошипела она Мегане.

Та покорно подошла. Она знала, что будет. Помнила.

Удар был резким, звонким, по щеке. Голова дернулась. Боль, острая и жгучая, разлилась по коже.

— Ничтожество! — голос Олены дрожал от бешенства — Я тебя просила об одном! Об одном! Сиди в своей комнате! А ты что? Вылезаешь, вся растрепанная, в этом своем тряпье! И еще наврала, что цветы поливаешь! Ты меня опозорила! Выставила дурной воспитательницей! Что теперь что подумают о нашем доме Его Высочество и госпожа Кларисса? Что подумают о Марианне?

Мегана молчала, глядя в пол. В прошлом она бы огрызнулась, может, даже оттолкнула бы мачеху. Сейчас же приняла этот удар как должное. Как мелкую плату за будущее спокойствие. Пусть Олена думает, что запугала ее. Пусть.

— Мама, хватит! — пискнула Марианна, бросаясь между ними — Она же не виновата! Ее принц сам привел!

— Молчи! — рявкнула Олена, но дочь уже отвела Мегану в сторону.

Граф Людвиг лишь вздохнул, и вышел из комнаты, не в силах вмешаться.

Марианна тоже увела сестру.

В коридоре, отойдя от гостиной, Марианна обернулась, и ее глаза были полны сочувствия.

— Прости, что мама… Она просто очень волнуется.

— Ничего! — тихо сказала Мегана, касаясь пальцами распухающей щеки — Она права. Я испортила все.

— Нет! — горячо возразила Марианна — Ты была… тихой. И грустной. С тобой что-то случилось? Правда, заболела? Или поссорилась с Эриком? Я видела, как он уходил из сада, и был страшно зол.

— Неважно! — сказала Мегана, глядя на сестру.

На эту милую, глуповатую, живую девочку, которую королева Мегана, из ревности, отправила в монастырь. Вина, острая и тошнотворная, подкатила к горлу.

— Марианна… Прости! И спасибо, что заступилась.

Та улыбнулась, и улыбка ее была такой открытой, такой беззащитной...

— Ну, а как иначе! Мы же сестры!

Эти простые слова пронзили Мегану острее любого упрека. Она медленно, будто боясь спугнуть, протянула руку и взяла Марианну за ладонь.

— Да! — прошептала она, и в голосе ее впервые за этот день прозвучала теплота — Мы сестры. И я хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Лучше всех!

Марианна удивленно моргнула, потом сжала ее пальцы в ответ.

— И у тебя тоже, Мегги!

Мегана отвернулась, чтобы сестра не увидела влаги в ее глазах.

"Нет! — думала она, глядя в темный коридор, ведущий в ее комнату — У меня все будет просто. Тихо. И безопасно. А ты получишь корону, которая мне не нужна. И, надеюсь, судьба будет к тебе добрее, чем была я".

...Тишина, наступившая после отъезда высоких гостей, была гулкой и звенящей, как воздух после грозы. Поместье Файрис словно выдохнуло, выпустив из своих каменных глоток напряжение и притворство. Олена, измотанная, и все еще кипящая от злости, удалилась в свои покои с головной болью. Марианна, переполненная впечатлениями, ушла перебирать ленты и мечтать о принце Эдмоне, чей образ, благодаря рассказам Клариссы, засел в ее милой головке, и в ее романтичном сердечке.

А Мегана стояла у окна своей комнаты и смотрела, как пыльное облако за каретой Клауда и Клариссы медленно оседает на дороге, ведущей на восток, к столице. В груди было странное, противоречивое чувство — облегчение, смешанное с тревожной пустотой. Он уехал. Его черный, неотрывный взгляд больше не прожигал ее насквозь, а его холодные пальцы не касаются ее руки. Она должна радоваться.

Но, почему-то, радости не было. Была лишь нервная, зудящая энергия, требующая выхода. И память. Память, которая теперь была не просто воспоминанием, а осязаемым знанием, тяжелым грузом в ее голове.

Ее взгляд упал на каменное длинное здание в углу двора. Конюшня. В прошлой жизни Мегана обожала скакать верхом по окрестным полям, чувствуя ветер, бьющий в лицо. Это была одна из немногих радостей ее жизни здесь. И одна из немногих возможностей вырваться за пределы поместья.

И сейчас ей бы не помешало освежить голову быстрой ездой.

Мегана решительно вышла из комнаты.