После этого разговора многое поменялось. Клауд стал обсуждать с Меганой дела управления своими землями — сухие отчеты о урожаях, налогах, мелких судебных тяжбах. Это была скучная, рутинная работа, но для Меганы она стала откровением. Она видела, как он правит: строго, но справедливо, без лишней жестокости, но и без слабости.

Он был хорошим правителем для своих людей. И это знание укрепляло ее веру в мирный переход власти.

Она, в свою очередь, осторожно продвигала свою часть плана. Письмо герцогу Конарду было отправлено — достаточно прозрачное, намекающее на выгоды брака его сына с принцессой. Она молилась, чтобы старый честолюбец ухватился за эту идею.

Письмо Марианне было более прямым: "Дорогая сестра, если ты хочешь счастья и для себя, и для королевства, убеди Эдмона, что лучший способ обезопасить границы — это породнить корону с героем, а не отдавать сестру варварам. И что лучший способ сохранить его здоровье — не нести непосильное бремя".

Она не знала, сработает ли что-то. Она действовала почти вслепую, как шахматист, делающий ходы в тумане.

А потом, в один из серых, дождливых дней, когда Клауд уехал по делам, в замок прибыл неожиданный гость.

Мегана сидела в библиотеке, разбирая старые свитки по истории замка, когда Гретта, слегка взволнованная, доложила:

— Госпожа, вас спрашивает… один господин. Без свиты. Говорит, что вы его знаете. Назвался… Эдмоном.

У Меганы выпал свиток из рук. Эдмон? Здесь? Инкогнито? Сердце заколотилось в панике. Что ему нужно? Узнал ли он о ее письмах к Марианне? Приехал ли с упреками?

— Где он? — спросила она, вставая.

— В малой приемной. Я приказала подать чай.

Малая приемная была крошечной комнаткой у главного входа, обставленной сурово, но достойно. Эдмон стоял у камина, спиной к двери. Он был в простом дорожном плаще поверх скромного камзола, без каких-либо знаков отличия. Услышав шаги, он обернулся.

Он выглядел измученным. Еще более бледным, чем обычно, с синими тенями под глазами. Но в его взгляде, когда он увидел ее, не было ни гнева, ни упрека. Была лишь глубокая, бездонная печаль.

— Мегана! — произнес он тихо, и в его голосе прозвучала такая нежность, что у нее сжалось сердце.

— Ваше высочество! — сделала она реверанс, опуская глаза. — Это неожиданная честь. Вы один?

— Совершенно один. Даже мой слуга ждет у ворот. Я не хотел привлекать внимания.

Он сделал шаг вперед, но не приблизился.

— Можно мне поговорить с тобой? Не как принцу с подданной, а как мужчине с женщиной, которую он когда-то надеялся назвать женой.

Мегана кивнула, и указала на кресло у камина. Он сел, она — напротив.

— Я знаю, что это неправильно! — начал он, глядя на свои руки — Ты замужем за моим братом. И по всем законам и приличиям мне не следовало бы здесь быть. Но… я не мог иначе. Я должен был это сказать. Лично.

Он поднял на нее глаза, и в них стояли слезы.

— Я люблю тебя, Мегана. С той самой первой встречи в саду. Ты была такой живой. Настоящей. Не такой, как все эти куклы при дворе. В тебе была глубина, сила, какая-то тайна. И страх. Мне казалось, я понимаю твой страх. Потому что я тоже всего боюсь. Всего.

Он говорил просто, без пафоса.

— Я думал… я надеялся, что если ты будешь рядом, мне будет не так страшно. Что твоя сила станет и моей. Что вместе мы сможем… я не знаю, править? Выжить? — он горько усмехнулся — Глупо, да? Слабый принц, который ищет опору в женщине.

— Вы не слабый, ваше высочество! — тихо произнесла она — Вы добрый. И это редкость. Драгоценная редкость.

— Доброта — плохое качество для короля! — сказал он с той же горькой проницательностью — Я это понимаю. Отец не добрый, но держит страну в кулаке. Вернее, держал... А я даже кулак сжать не могу без того, чтобы не начался приступ астмы.

Он замолчал, смотря на огонь.

— Случилось то, что случилось. И ты вышла за Клауда. И я понял, что проиграл. Не потому что он сильнее или хитрее. А потому что ты выбрала его. Даже после того, что он сделал. Значит, в нем есть что-то, чего нет во мне. Что-то, что тебе нужно больше, чем моя доброта.

«Нет! — мысленно кричала она — Нет, ты не понимаешь! Я не выбирала его! Я боялась тебя! Боялась короны, которая убьет нас обоих!»

Но она не могла сказать этого. Она могла только сидеть и молча слушать, чувствуя, как груз вины давит на нее все сильнее.

— Я не приехал упрекать тебя! — продолжал Эдмон, как будто читая ее мысли — И не просить вернуться. Это невозможно. Я приехал, чтобы попрощаться. С той мечтой, которая была у меня. И чтобы сказать тебе...

Он встал и подошел к ней, опустившись на одно колено перед ее креслом. Его глаза, полные слез, смотрели на нее с такой обнаженной, чистой любовью, что ей захотелось закрыть лицо руками.

— Я буду любить тебя всегда! — прошептал он — Даже когда стану старым и больным. Даже когда меня не станет. Ты — единственное светлое, настоящее, что случилось со мной в этой дворцовой тюрьме. И я благодарен судьбе хотя бы за то, что встретил тебя.

Мегана не выдержала. Слезы раскаяния потекли по ее щекам.

— Эдмон, прости меня! — выдохнула она — Я не стою такой любви.

— Стоишь! — сказал он просто — Потому что ты — это ты.

Он встал, вытер ей слезы большим пальцем — осторожно, почти благоговейно.

— Марианна рассказала мне о твоих письмах. О том, как ты пытаешься спасти Изабеллу. И намекнула на кое-что еще. На то, что, возможно, мне не стоит так цепляться за корону, которая меня убьет.

Мегана замерла. Значит, Марианна все поняла? И передала?

— Она права! — тихо сказал Эдмон — Я не король. Я никогда им не буду. Не в том смысле, в каком нужно королевству. Оно требует сильной руки. Требует Клауда.

Он произнес имя брата без ненависти. С признанием. С обреченностью.

— Я не знаю, что он замышляет. Но я знаю, что он силен. И что он не злой. Озлобленный — да. Одинокий — безусловно. Но не злой. И если уж кому-то достанется корона… пусть лучше ему, чем какому-нибудь жадному дядьке или внешнему врагу.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Поэтому я принял решение. Я женюсь на Марианне. Она добрая. Искренняя. И она любит меня. По-настоящему. Не как принца, а как человека. С ней мне будет спокойно. И я смогу сделать ее счастливой. Насколько это в моих силах. А после, когда придет время, и если Клауд будет готов… я отрекусь. В его пользу. И мы уедем к морю. Как ты и советовала Марианне.

Он говорил это так просто, как будто объявлял о решении поехать на пикник. Но за этими словами стояло отречение от всего, что составляло его жизнь. От долга, от короны, от ожиданий.

— Эдмон… ты уверен? — прошептала она — Это такой ответственный шаг!

— Это единственно разумное решение! — ответил он с печальной улыбкой — Для меня. Для королевства. И для тебя. Что ты, возможно, спасаешь меня. И все королевство, от ненужной крови.

Он снова взял ее за руку и поднес к губам. Как рыцарь, целующий руку дамы, которой он служит.

— Я ухожу, Мегана. И больше не вернусь.

Он улыбнулся, и в этой улыбке была вся его тихая, грустная красота.

— Будь счастлива. Заставь брата улыбаться. Он, кажется, совсем разучился это делать.

Он отпустил ее руку, поклонился и вышел из комнаты так же тихо, как и вошел. Она слышала его легкие шаги в коридоре, потом — скрип открывающейся и закрывающейся тяжелой двери.

И потом — тишину.

Мегана сидела в кресле, не двигаясь. Она чувствовала себя одновременно опустошенной и очищенной. Его любовь, такая чистая и безнадежная, была и даром, и проклятием. Но его решение было лучшим, на что она могла надеяться. Оно открывало путь к мирному разрешению кризиса. Оно спасало Марианну от участи королевы-вдовы. Оно давало Изабелле шанс.

И оно ложилось на ее совесть новым, тяжелым грузом. Потому что теперь она была обязана сделать так, чтобы план сработал. Чтобы Клауд стал королем, достойным этого дара — добровольного отречения брата. Чтобы он правил мудро и справедливо, а не железом и кровью.

Она сидела так до тех пор, пока не стемнело и Гретта не пришла зажигать свечи. Ключница взглянула на ее лицо, но ничего не спросила, только кивнула с каким-то странным, почти материнским пониманием.

Когда Клауд вернулся, запыленный и усталый, она встретила его в холле. Он снял плащ, отдал его слуге и, увидев ее лицо, нахмурился.

— Что случилось?

— Эдмон был здесь! — тихо сказала она.

Все его тело напряглось. В глазах вспыхнула мгновенная, дикая ревность и готовность к бою.

— Что ему нужно? Он тебя...

— Нет! — перебила она — Он приехал проститься. И сообщить о своем решении.

Она рассказала ему почти все. О его решении Эдмона жениться на Марианне. И о его намерении отречься, когда придет время.

Разумеется, она не сказала о признании Эдмона в любви. Что все, что он делает, он делает ради нее. Потому, что она попросила.

Клауд слушал, не двигаясь, лицо его было каменной маской. Когда она закончила, он долго молчал.

— Добровольно... — наконец произнес он, и в его голосе звучало не торжество, а глубочайшее изумление — Он отдает корону... Добровольно!

— Да! — сказала Мегана — Потому что понимает, что не справится. И потому что любит тебя, и верит в тебя. Что ты будешь лучшим королем, чем он. Гордость не позволяет ему сказать это прямо, поэтому он передал свое решение через меня.

Клауд отвернулся, сжав кулаки. Она видела, как по его скуле пробегает судорога.

— Он лучше меня! — хрипло сказал он — Всегда был лучше. Добрее. Чище.

— Не лучше! Он — другой! — поправила она — И королевству сейчас не нужен добрый король, а необходим сильный. Но сильный — не значит жестокий, Клауд. Сильный — значит мудрый. Справедливый. Тот, кто сможет принять этот дар и не запятнать его.

Он обернулся, и в его глазах бушевала буря — изумление, неверие, и какая-то новая, огромная ответственность.

— Ты веришь, что я смогу? — спросил он, и в его голосе впервые за все время прозвучала неуверенность. Не слабость. Сомнение.

— Я верю! — сказала она твердо.

Он подошел к ней, взял ее лицо в свои большие, грубые ладони.

— Ты не перестаешь удивлять меня, жена моя. Ты превратила мою войну в дипломатическую миссию. А моего главного соперника — в союзника. Кто ты такая?

"Я — та, кто любила тебя, и ненавидела, в другой жизни. Та, кого ты убил, и кто вернулся, чтобы все исправить", — подумала она.

Но сказала вслух:

— Я — Мегана Лебран. Твоя жена. И, кажется, твой главный советник.

Он рассмеялся — коротко, глухо, но искренне. Потом наклонился и поцеловал ее. Мягко. Нежно.

Когда он отпустил ее, в его глазах горела решимость нового рода.

— Хорошо! — сказал он — Значит, так. Мы играем по твоим правилам. Готовим мирный переход. А пока я научусь быть королем, достойным такого брата. И такой жены.

Они стояли в холле старого замка, и будущее, которое еще недавно казалось кровавым и неизбежным, теперь раскрывалось перед ними, как чистый лист. На нем еще предстояло написать историю. Но теперь они будут писать ее вместе.