Глава 17

* * *

Открываю глаза и закрываю их обратно.

Вот в чём проблема непьющих. Хотя я и не могу себя назвать трезвенником, но вчера

бутылка оказалась лишней.

Поворачиваю голову набок и вздыхаю тяжело.

— Вот же матрёшка! И где же ты прячешься, моя крошка?

Поднимаюсь с кровати и растираю лицо. Снова прикрываю глаза — и память сразу же

подкидывает всё, что говорила мне моя матрёшка, думая, что я уже в отрубе.

Моя ж ты девочка! Есть у меня одна особенность: я всегда всё помню. В каком бы

состоянии ни был, но моя память остаётся со мной до самого последнего момента.

И сейчас я очень благодарен этой способности, потому что я столько твоих тайн узнал,

моя крошка, что хватит на половину жизни. А вот ты — хитрая лиса!

Поднимаюсь с кровати и пытаюсь вспомнить, куда в последний раз девал топор. Он мне

сейчас пригодится!

Выхожу из комнаты и замираю у верхней ступеньки. Снизу доносится тихое напевание

какого‑то незамысловатого мотивчика, а ещё — невероятные запахи бульона!

Медленно спускаюсь вниз и, не дойдя до последней ступеньки, чуть ли носом не лечу —

только руки умудрились ухватиться за перила.

Танюша стоит в одной маечке: волосы собраны в мохнатую гульку на макушке, попа

обтянута светлыми штанишками, а на ногах — мои вязаные носки.

А ещё она моет полы руками, двигаясь из стороны в сторону, и явно не слышала меня. И

кто сказал, что женщина только в рубашках может быть сексуальной? Вы просто не

видели эту матрёшку.

На печке стоит кастрюля и вкусно булькает. На столе что‑то накрыто беленьким

полотенчиком, а с краю стоит кружка с чаем.

— Матрёшка, ты ведьма? — спрашиваю я громко, и Танюша вздрагивает, быстро

выравниваясь.

Оборачивается, смотрит на меня строгим взглядом, пристально осматривает с головы до

ног и обратно — и только после этого растягивает свои шикарные губки в обалденно

сладкой улыбке.

— Доброе утро, Мишенька, — нежно произносит Таня, а у меня мурашки по спине бегут от

её обращения.

Быстро перебираю в памяти всё, что вчера рассказывал ей, пытаясь вспомнить, не сказал

ли чего лишнего, но вроде всё было в рамках приличий:

– во сколько пошёл в первый класс;

– как учился в школе;

– когда первый раз поцеловался;

– влюблялся ли когда‑нибудь;

– где аккумулятор;

– когда был первый секс;

– когда был последний!

Хотя вот за последнее я бы снова выпил. Ох, как же мне понравилась вчерашняя реакция

Танюши на её же вопросы!

— Доброе, крошка, — отвечаю я и медленно двигаюсь в её сторону, всё же поглядывая на

половую тряпку в руках.

«Не прилетит ли ею?»

Но Танюша стоит на месте и не шевелится. Только глазки её хитро сощуриваются.

— И почему у меня такое чувство, что я что‑то пропустил? — спрашиваю у неё и в одно

движение умудряюсь поймать её за руку, притягиваю к себе.

Таня внимательно смотрит, задрав голову, а я держу своё лицо. Всё, что я узнал вчера,

скажем так, стало для меня слишком большим открытием.

Эта маленькая женщина — слишком хрупкая снаружи и слишком сильная внутри.

Неправильный баланс. Девочка должна быть девочкой. И вот сейчас я очень благодарен

тому, что она свернула не туда.

— Ой, не дыши на меня, Царёв, — кривится Танюша и накрывает мне рот рукой. Благо что

не тряпкой. — Пьянь, — добавляет и хихикает.

— Вполне возможно, — киваю я и целую её в ладошку.

Таня вздрагивает и резко отдёргивает руку, а в её колдовских глазках мелькает

желание.

— Но мне вот интересно, как ты можешь быть бодрячком, если тоже пила? — задаю вопрос

и поднимаю одну руку, медленно проводя ею по тонким изгибам.

Что я там говорил о мелких? Нет, не помню! А точнее, забираю все свои слова обратно!

А ещё я вспомнил очень интересную пословицу одного старого деда, который жил с нами

на одной улице. Пил он, конечно, жёстко, но его жена всегда была как с иголочки: и

одета, и в доме всё в порядке, и отлюблена. И как только у этого деда спрашивали, в

чём его секрет, он всегда отвечал:

— Мужики, помните: лучшее зелье — п*ся на похмелье. И главное — её отлюбить до

румяных щёк и звёзд перед глазами.

И вот сейчас я снова пытаюсь вспомнить, где мой топор, убеждая себя в том, что он

будет моим лучшим зельем сегодня. Танюша ещё не готова к такому увлекательному

аттракциону.

— А кто же знал, что ты такой слабенький окажешься, — фыркает Танюша и упирается

ручкой мне в грудь.

— Ну не слабенький, а выносливый, — хмыкаю я и, опустив голову, зарываюсь носом в

изгиб шеи Танюши.

Здесь всё так же пахнет мёдом и молоком. Жадно вдыхаю её запах и чувствую: если не

найду топор сейчас же, всё закончится по совету старого деда!

— А что ты готовишь, крошка? И как ты умудрилась снова разжечь печку? — задаю

вопросы, на которые, судя по хитрому прищуру глаз крошки, я ответы знать не должен.

— Ручки у меня золотые, Царёв, — улыбается Танюша и всё же умудряется ловко

выкрутиться из захвата. — А на печке варится холодец.

А вот теперь я зависаю. Хотя можно было бы догадаться, что эта хитрая лиса мухлевала

вчера, но то, что она запомнила…

— Танюша, ты же понимаешь, что после холодца я тебе не то что аккумулятор не верну —

я тебя запру в доме и людям показывать не буду! — предупреждаю Танюшу, которая

только попой своей шикарной виляет и обходит стол, останавливаясь с другой стороны,

вскидывая свою тоненькую бровь. — А мне тебя ещё везти в домик бабули — на Таёжную

улицу, дом двадцать восемь.

Таня так и замирает, не донеся до рта кружку с чаем, а я беру тёплую рубашку с крючка

у двери и накидываю на плечи.

— И что ты ещё помнишь из того, что я тебе рассказывала? — спрашивает Таня хрипло, а

я только улыбаюсь ей в ответ.

— На этот вопрос я тебе отвечать не буду. Да и водка закончилась, крошка.

— Ах ты зараза, Царёв! — выкрикивает Танюша, а я быстро выскакиваю на улицу от

праведного гнева этой красавицы.

Но, развернувшись лицом к дороге, столбенею. Ко мне едет снегоход, и тот, кто за

рулём, ой как не нравится мне.