Открываю глаза от резкого звука и не сразу понимаю, где я нахожусь, почему передо мной очертания стола, а надо мной сверху нависает как будто еще одна кровать, или, вернее, койка. И звук такой странный: «тух — тух, тух — тух». Мерно стучит и стучит, не прекращается.

«Я в поезде!» — осеняет меня наконец.

Резко сажусь на койке, от чего голова немного кружится, и смотрю в окно осоловелым взглядом. Там проплывают леса, поля, редкие деревеньки и прочая красота. В окно в поезде можно смотреть вечно, оно показывает передачу, какую по телевизору не увидишь, и от того интереснее.

Кошусь на закрытые двери купе, резкий звук, разбудивший меня, донесся оттуда, но вроде больше ничего не слышно, все нормально. Более того, я по — прежнему одна в купе.

«Ой, я ведь выкупила его, девушка на кассе предложила, а я и ляпнула мол, давайте», — вспоминаю я завершение вчерашнего длинного — предлинного дня. Я уже плохо соображала, но мне показалась отличной идеей ехать в купе одной.

Встаю на ноги и потягиваюсь. Впрочем, мне пришла в голову и впрямь хорошая идея, но дальше нужно действовать скромнее, иначе никаких денег не хватит. Еще неизвестно, сколько времени мне понадобится, чтобы найти работу, а живот будет виден уже через несколько месяцев, и я стану нежелательной персоной для любого работодателя. Останется надеяться на то, что дизайнер может и удаленно работать.

«А еще я снова могу мастерить свои изделия из кожи, давно хотела сделать сумку с одной известной девочкой из сказки и с улыбающимся постоянно исчезающим котом оттуда же. Не факт, конечно, что я смогу раскрутиться, или что кому — то будет интересна моя идея, но ведь я могу!» — подбадриваю сама себя.

Живот неприятно сжимается от голода, надо бы отправиться на поиски съестного и, кажется, наконец — то обрадоваться. Я уехала, смогла, у меня новый телефон и новая жизнь.

И я больше не буду Чернышовой! Я буду собой.

— Алло, тетя, я тебя не разбудила? — звоню родственнице, добравшись до вагона — ресторана. — Ах да, десять утра, я не могла тебя разбудить. Как твои дела?

Слушаю немного удивленный голос тети, а у самой на душе становится так спокойно — спокойно, и радостно. Это ли не верный знак, что я на правильном пути?

— Чего я звоню? Да извиниться хотела, ты была права, Чернышов — маменький сынок, и самое плохое — за три года я это поняла впервые, поняла и осознала, что зря под них подстраивалась. Представляешь, с тобой спорила о каждой мелочи, отстаивала свое право буквально во всем, а тут лапки сложила. Стыдно, если честно.

В трубке слышится напряженная тишина, а потом тетя аккуратно спрашивает:

— Что случилось, Кира? Ты можешь приехать ко мне, места в доме много, дети приезжают только на каникулы внуков, но мы потеснимся, если что, ты много пространства не займешь.

— О, так вы помирились! Я очень рада за вас! И правильно, нечего вам быть в ссоре, в конце концов вы одна семья! — преувеличенно бодро произношу, стараясь не расплакаться. К искренней радости за родственников прибавляется жалость к себе, мне — то нельзя к ним, рискованно.

— Так что, ты приедешь? — снова спрашивает тетя.

— Нет, не приеду, — отвечаю спустя секундную заминку, вытираю все — таки брызнувшие из глаз слезы и продолжаю. — Не могу, хотя и очень хочу. Ты же видишь, у меня новый номер телефона, а вместе с ним и новая жизнь. Я не думаю, что кто — то тебя побеспокоит, Чернышов слишком эгоистичен, чтобы помнить о тебе, но, если вдруг — ты не давай мой номер, скажи, что понятия не имеешь, где меня носит. Еще можешь поругать меня, как будто мы в ссоре, чтобы наверняка. Хорошо?

На этот раз молчание в телефоне длится дольше.

— Кира, — произносит наконец тетя, — что он тебе сделал? Во что ты вляпалась с этой семейкой?