Шаркающей кавалерийской походкой командарм Будённый подошел к огромной, во всю стену, карте боевых действий. Карта была исчеркана синими и красными стрелами, точно лицо вождя благородных индейцев Виннету, из тех книжек, что он когда-то в далекой юности любил почитывать. Но то было давно.

Семен Михайлович кряжисто, по-медвежьи повернулся к присутствующим, взял в могучую ладонь указку, простой, обструганный прут, и обвел всех тяжелым недобрым взглядом. Тишина в зале стала такая, что слышно было, как за окном чирикают разномастные птицы, радуясь солнцу и весне.

Глядят на него тоже недобро. Напугать хотят. Свалить вину. Своих мало, да и свои ли? Сталин только завтра, говорят, приедет. Задерживается. Или задерживают, тоже может быть. Ну, ничего. Не впервой. Не с тем вы, ребята, связались.

— Вы спрашиваете, — голос его зарокотал низко, с хрипотцой, будто телега по булыжнику, — почему майское наступление Первой Конной армии, которую я кровью своею вынянчил, окончилось провалом? Ах, вам неймется? Хорошо. Я отвечу. Отвечу, почему майское наступление Первой Конной армии, окончилось провалом. Отвечу!

Да только начну я, граждане, с самого начала, иначе не понять.

Первую Конную армию перебросили спешно. Это понятно — война, обстановка дышит в затылок, ждать некогда. Но должно быть вам, умникам в тылу, ведомо и завсегда понятно, что армия — это вам не отдыхающий курортник, который подхватил чемоданчик, сел в вагон и был таков. Армия — это зверь. Зверь огромный, многоголовый, с тысячью копыт. Переброска такого зверя есть операция, требующая мозгов и времени. Тщательной подготовки требует, выделения достаточного числа железнодорожных составов — не двадцати, не пятидесяти, а ста эшелонов, продуманного и хорошо организованного маршрута, чтобы не столкнулись лбами на станциях, а также времени.

Ничего этого не было. Мы разрабатывали маршрут передвижения на польский фронт. Против белополяков удар готовили — таков был приказ Реввоенсовета. И тут, здрасьте вам — хватай мешки, вокзал отходит, срочно поворачивай оглобли, бей Врангеля! Врангеля так Врангеля. Но ты пойми: армия — это тебе не тараканья стая, щелкнул — и побежали. Ей одного вагона мало. Вон вы, у кого отдельный поезд с мягкими полками да с буфетом, думаете, что погрузился — и на всех парах тебя везут прямиком в рай? Это с вами, с начальством, так. А с армией — иначе. Армия — это сто эшелонов. Сто! А где их взять, скажите на милость? Нету их. Все пути забиты. Те туда, эти оттуда, угля мало, паровозов еще меньше, где саботаж, где паника, мало у нас порядка.

Значит, по очереди армия будет перемещаться. Туда и обратно, туда и обратно бегут эшелоны, как челноки. И не разгонишься. Расстрелять начальника станции хочется, да, но его уже три раза расстреливали. Теперь за начальника смазчик, паренек лет шестнадцати, худой и черный от недосыпа. У него всего опыта наган за поясом, да и у того в барабане два патрона осталось. Помашет он флажком — и поезд дальше идет, а куда — и сам не знает. Не учил он географию, он вообще мало что учил.

Едем дальше. Встал эшелон в степи, встречного ждет, стоит час, два. О людях молчу, люди привычны. Но лошадь не человек. Лошади едят овес и сено. И пьют воду. И пьет много, ведрами. А в степи — красота: ковыль до горизонта, жаворонки поют, а ни овса, ни сена, ни воды. Одна полынь горькая. И что прикажете делать? Я вас спрашиваю: что делать командарму, когда в степи его лошади начинают падать?

В общем, что вышло? Что вышло — то и вышло. Треть Первой Конной армии еще в Майкопе, составы дожидается. Треть — в пути, растянулась по всей линии. И только треть, самая малая толика, прибыла сюда, на подступы к Мелитополю, на борьбу с бароном Врангелем. И что это за треть? Уставшие, злые, голодные. Часть лошадей околела прямо в вагонах. Да и с людьми не сказать, чтобы благополучно.

Дали нам время на отдых? Дали на обустройство? Дали в себя прийти, подлечиться, лошадей на подножный корм выпустить? Нет, не дали нам времени! Словно мы не люди, словно мы паровые машины: нажали на рычаг — и поехали. Срочно, говорят, разбить врага! Не медля ни часу! Ибо обстановка, ибо Крым — это кинжал в сердце революции.

— А где враг? — спрашиваю я. — Какой враг? Сколько врага? Какое у него вооружение?

— Пустое, — отвечают мне. — Жалкие остатки деникинского воинства. Голодные, оборванные, ни на что не годные. Винтовка на троих, да и та без патронов. Иди, Семен Михайлович, навались — и готово дело.

Аля-улю, гони гусей! Вперед, дружным стремительным ударом разгромить живые силы врага и на плечах бегущих белогвардейцев, аки ветер, ворваться в Крым! И там — шашкой, нагайкой — и конец белому движению.

Приказ есть приказ. Вперед, так вперед. Мы люди беззаветные, все герои. Только вот провианта — что из Майкопа прихватили в торбах. На пустой живот, сказывали нам, легче воюется. И то верно: тяжелому брюху тяжело и в бою. Воды, правда, напиться дали, что было, то было. Напились конармейцы от души, и что же? У половины начался понос кровавый. Дизентерия, стало быть, дело серьезное, не шуточное.

С поносом, доложу я вам, в кавалерии не навоюешь. С поносом и в пехоте не навоюешь, а в седле — и подавно. Сидит боец на коне, винтовка на плече, шашка на боку, а сам думает не о Врангеле, а о том, где бы присесть. И конь под ним нервничает, чует хозяина немощного. Как тут в атаку ходить? Как «ура» кричать?

Подошли мы, стало быть, шагом — не рысью, упаси ковыль — к линии Сальково — Мелитополь. Там, по прежним планам товарища Егорова, нужно было держать оборону, зарыться в землю, понаставить пулеметов. А по новым, прожектерским, планам — оттуда наступать. С марша, не развертываясь.

Передовые отряды спешились в балке, в кустах татарника, ждут подхода основных частей. Ждали сутки, ждали двое. Пока ждали — всё кругом, извините за подробность, засрали. Нужников походных не отрыли — мы ж не баре какие. У нас и инструмента нет — рыть. Не ждали. А зараза от этого — знаете — разносится быстро. Может, мухами, может, ветром, я не учёный, не доктор, я командарм. И вот лежат у меня в лазарете уже полтыщи бойцов, и не от пули, а от того, что воду хлебнули. А что лазарет, название одно — лазарет. Кто в палатке, а кто и за палаткой, в тенёчке. И лекпом суетится, йодом крестики на лбу ставит тем, кто отмучался.

Напротив нас — второй армейский корпус генерала Слащева. Якова Александровича. Зверь умный, опасный, в белом кителе на крыше командирского вагона стоит, в бинокль смотрит. Зубы скалит. Имя себе уже сделал — защитник Крыма. Но сколько у него сабель, сколько штыков, сколько пушек — я не знаю. Агентуры у меня нет. Не успел создать. Послал я конную разведку — из тех, кому здоровье позволяет в седле сидеть не корячась. Уехали два десятка лучших разведчиков. Вернулись — четверо. Остальные сгинули. И что они видели? Мало. Туманы, дымы. А что слышали? Гул моторный.

А в небе — летуны слащевские. То есть не слащевские, конечно, а сволочь интернациональная. Летают высоко, нахально, никого не боятся. Тоже, стало быть, разведка. Летуну в небе всё видно как на ладони: и где наши эшелоны, и где штаб, и где всё. С земли его не достать, из винтовки не сбить, потому что высоко. Без опаски летают. Да не поодиночке, а парами, тройками, по шесть машин сразу. Богато, стало быть, живут. У нас в Первой Конной тоже есть летуны — десять аэропланов, «ньюпоры» да «вуазены». Только они еще в Майкопе, голубчики, стоят на аэродроме, потому что горючего нет. Ждут железнодорожные цистерны с горючим. Будут, будут цистерны — со временем. Человеку сказал — надо, он и пошел. Лошадь голодную хлестнешь нагайкой — тоже пошла. Аэроплан же сколько ни уговаривай, сколько ни бей — не полетит без горючего никак. И на угле они, проклятые, не летают. И на овсе — тоже. А жаль.

Стало быть, у врага воздушная разведка работает. Всё видят Могут назад слетать, за линию фронта, сбросить вымпел со схемой, где и как. А могут по радио передать, искровым телеграфом, точки-тире. Очень удобно, особенно для корректировки артиллерийского огня. Сидят ихние офицеры в небе, видят, куда снаряд лег, и командуют: «Правее, левее, доворот ноль-два». И бьют потом с точностью часовщика. В Конармии таких искровок на аэропланах нет. А у врангелевцев — не знаю, есть, поди. Мне разведка не докладывает. У меня разведки в Крыму нет, хоть ты тресни.

Значит, летают они, сволочи, и листовки разбрасывают. Психически действуют. Идите, мол, к нам, пишут, у нас и кормят, и поят, и бить не бьют. И картинки рисуют: красноармеец ложку с кашей тянет. Врут, конечно. Белые — они тоже звери, в плену у них не сахар. Но каково голодным, оборванным, завшивленным бойцам читать такое, а? Каково, когда в животе бурчит, а тут тебе кашу сулят?

И тут, на беду, артиллерия наша подоспела. Стали занимать позиции на пригорках, рыть окопчики для орудий. Без артиллерии нынче против Слащева не суйся. А Слащев, видать, только этого и ждал. Тут же начал обстрел из своих гаубиц, хорошо, четырехдюймовок. Но такой обстрел, будто у них снарядов полный Крым, как картошки в прежние года. Не жалеют. Как кувалдой — бух! Бух! Бух! Земля стонет, кони рвутся с привязи, а снаряды все точнее и точнее ложатся. Явно с воздуха корректируют. А потом летуны опустились пониже, и — из пулеметов! Пули так и секут, так и крошат. Мы, конечно, стреляем по ним из карабинов, из «максимов» пытаемся достать, но какое там… И главное, только один смельчак выстрелит — летун разворачивается и очередью по тому месту. Выбьет раз, выбьет два — больше желающих не находится. Не хотят ребята на рожон лезть, на верную смерть.

Тут я бронепоезд ждал. «Черноморец» назывался. На нем тоже две гаубицы, и пулеметов дюжина. Сила! Мне его обещали, клялись и божились, что подгонят к самому началу нашего наступления. Не прибыл бронепоезд. Где-то в десяти верстах от линии фронта пути разобрали — это уж потом сказали. То ли диверсанты, то ли кто. Стоит «Черноморец» в чистом поле, и пар выпускает. И толку от него — ноль.

Вижу я — ждать нечего, ибо время играет против нас. Тут разведчики мои, что живыми вернулись, докладывают: неприятель в трех верстах, и в атаку не торопится. Окапывается. Значит, ждет нас. Если враг не идет на Конармию — Конармия идет на врага. И мы пошли. Потому что приказ есть приказ, и потому что хуже нет, чем ждать и догонять. Лучше рискнуть и проиграть, чем не рисковать и проиграть. Может ведь так выйти, что и победим?

Перед нами — у белогвардейцев — окопы полного профиля, с козырьками, с пулеметными гнездами. Это бы еще полбеды. Мы и не такие брали. Но за окопами — танки. Две дюжины танков. По виду французские. Стоят, пышут гарью и бензином. Танк, братцы мои, это беда. Его ни пулей, ни шашкой, ни отчаянным «ура» не возьмешь. Он железный. Трехдюймовка да, из трехдюймовки можно подбить, если попасть, конечно. Только наша артиллерия позади осталась. И не до того ей, нашей артиллерии: под огнем земным, под огнем небесным. Расчеты наши геройствуют, но погибают.

И пошли мы в атаку. Кричать «ура» — не кричали, берегли голоса. Только свист да мат. Лошади чуют беду, храпят, закусывают удила. Летим лавой, широко, вольно — как в кинохронике. А танки потихонечку, шажком, ползут навстречу, и из пулеметов строчат, из пушек палят. Осколки, гарь, кровь. Кони падают, люди падают, всё падает. И сверху — летуны. До десяти аэропланов сразу. И тоже из пулеметов, и бомбы кидают небольшие, осколочные, для пехоты. И пехота белая — не дремлет, из окопов валит, залпами бьет. Машина смерти, одним словом. Не бой — бойня.

Наукой воюют, с системой. Чувствуется, что офицеры у них не дураки, и техника у них есть, и снарядов — хоть жопой жуй. А мы — с шашками наголо да с патронами 16-го года выпуска. Вот так, не торопясь, шагом, они и дошли до железной дороги Сальково — Мелитополь. Наши потери за четыре часа — триста сабель, тысяча штыков, восемь орудий, шестнадцать пулеметов.

Что я могу сказать? Могу сказать прямо, как на духу: Врангеля победить и нужно, и можно. Обязательно победим, никуда он не денется, барон. Но не наскоком, не лихой кавалерийской атакой, не так, как призывают разные тыловые «стратеги», которые от войны только по карте и знают, что красные стрелы чертить. Вперед кричат, и не считаться с потерями! Даешь Крым!

Очень даже нужно, говорю я вам, считаться с потерями. Потому что каждый потерянный боец — это мой сын. Каждая павшая лошадь — это моя кровь. А иначе — армии будут гибнуть, а Врангель будет крепнуть. Он, сукин сын, тоже учится. Он у себя в Крыму порядок навел, землю пообещал крестьянам — так, для виду, — и теперь у него не просто банда, а армия. Организм.

И второе. Есть у меня, товарищи, подозрение тяжкое, что среди вас — здесь, в этом штабе, за этим столом — есть враг. Коварный враг. Тот, кто послал Первую Конную армию на убой. Без подготовки, без разведки, без авиации, без бронепоезда, без теплых вещей, без нормального пайка, без времени на перегруппировку. Когда она вместе, армия — никому нас не одолеть. Так решили по частям бить. Давай, Семен, навались грудью, а там — как бог даст.

— Те, кто на бога уповают, — Будённый оглядел всех еще раз, и взгляд его был уже не просто недобрым — страшным, — они в Троице-Сергиевой лавре сидят. А мы — Красная армия. Мы на разум уповаем. И на железную дисциплину. И на правду.

Он резко повернулся, бросил указку на стол, так что та подскочила, и пошел к выходу. На пороге остановился, обернулся.

— Майское наступление провалилось потому, что в бой нас вела глупость, или предательство. В следующий раз — будет иначе. А кто эту глупость спланировал — тот ответит. По нашему, по-конармейски ответит.

И вышел, хлопнув дверью, прямо на пыльную улочку городка.

Прошел недалеко, шагов с десяток. Тут к нему подскочили четверо, стали руки крутить. Ну, правильно, с двоими он бы справился, а четверо — это много, это выше силы.

— Ты арестован, Будённый, — сказал один, видно, главный.

— Кем арестован? За что?

— Это тебе после объяснят. А сейчас не дергайся, не позорь звание красного командира, люди же смотрят.

Людей особенно и не было никого на этой улице. Как штаб занял дом головы, так перестали по улице ходить без дела. Да и с делом — бочком-бочком, глаза в землю, ничего не вижу, не слышу, не знаю, и вообще нет меня здесь, видимость одна, тень, движение воздуха.

— Ладно, пустите, сам пойду.

Но его не пустили, еще крепче заломили руки за лопатки, заставляя склониться.

Тут, наконец, из переулка выехала дюжина всадников — проверенных, лихих. Выехала, окружила Будённого и остальных.

— А что это вы, граждане, тут делаете? Почему нашего командира вяжете? — ласково спросил Никодим, да только от ласковости его люди седеют на глазах.

— Не твое дело, — рыпнулся главный, но Будённого отпустили. Чтобы руки освободить, отпустили. За наганы схватиться. Да только не успели они наганы вытащить.

— Кроши их! — скомандовал Семен Михайлович, и — покрошили, как не покрошить, дело известное. Одного главного только оставили, его уже сам Будённый скрутил хитрым казацким способом. Порасспрашивать, что и как.

Тут и Соколов с Петрухой подоспели, на тачанке. Главного связали и кулём забросили в повозку.

— Лучше убейте меня, — хрипел он, и Петруха успокоил

— Не торопись, всему свой час.

Будённому подвели коня, Чубарого.

Он взлетел в седло, и они поскакали в расположение Конармии. Аллюр три креста. Там его поди, возьми!

И всё же кто затеял эту историю — сначала с приказом «не считаться с потерями», а потом и с арестом?

И что делать дальше? Отбить Сталину телеграмму, измена, белогвардейский мятеж? Или поднять Конармию, да и перейти к Врангелю? Или застрелиться? Ну нет, врёшь, не дождёшься.

Думать надо. И быстро.