Собеседник:

Анатолий Викторович Корчинский

Кандидат филологических наук, доцент Российского государственного гуманитарного университета (Москва)

Беседа состоялась 11 июля 2019 года в Москве.

Ю. Д.: Мы беседуем по поводу летовской «Философской песни о пуле», более известной в народе в связи с повторяемым рефреном как «Пуля – дура». И я бы начал размышления об этой песне немножко издалека. Так уж принято в нашей традиции, что изобретение словосочетание «пуля-дура» приписывается Александру Васильевичу Суворову. Говорят, что оно встречается в его книге «Наука побеждать». Я сам не читал, не знаю. Но как бы там ни было, выражение «пуля-дура» было опровергнуто в середине двадцатого века американскими учеными, которые сформулировали следующий тезис: «Пуля больше не дура». Тогда появились возможности управлять пулями, и оказалось, что они не такие как о них думали раньше. Например, самонаводящиеся пули, которые сами находят свою жертву. Однако летовская концепция все-таки восходит к концепции Суворова о том, что пуля, действительно, дура, но, тем не менее, в начальном сегменте песни, в сильной позиции, в первом стихе она присутствует как «злая пуля». Здесь можно привлекать контекст других видов оружия у Летова. Вспомнить какую-нибудь «веселую гранату» и прочие вещи. Но «злая пуля» – это, наверное, даже не оксюморон, было бы странно, если бы она выглядела «доброй». Вот тогда бы было по-летовски – оксюморонно. И дальше все строится на антитезах, на оксюморонах. Но я думаю, что разговор стоит начать именно с центрального и заглавного мотива, с мотива пули.

А. К.: И более того, в песне «Новая патриотическая», которая лишь отчасти летовская по авторству, прямо цитируется Суворов: «Ведь даже если пуля – дура, то штык – молодец». Тут можно сразу про все рассуждать.

Ю. Д.: «Пуля – дура» это такой лейтмотив песни. Он звучит и в куплетах, и в той части, которую мы обозначаем как припев. Хотя в структуре рассматриваемой песни очень сложно отделить и понять, что куплет, а что припев, потому что чередуются сегменты разного размера, разной мелодики, разной ритмики. Но чередуются каким-то таким образом, что нет принципиально повторяемых припевов. Если считать припевом то, что связано с пулей: «Злая пуля, учи меня жить». Или: «Пуля-дура, учи меня жить», – то в этом случае мы вынуждены будем признать, что припев находится на первом месте по хронологии относительно куплетной части. Поэтому тут, пожалуй, имеет место быть такое своеобразное равноправие разных сегментов.

А. К.: Строго говоря, первый короткий сегмент больше напоминает припев, хотя перестановка припева и куплетов налицо. И куплеты очень различны по своей структуре, что тоже необычно. Во всех отношениях песня, конечно, необычная. Я как раз про это и хотел поговорить. Мне кажется, что определение «философская песня» играет здесь двойную роль. С одной стороны тут откровенная ирония, потому что на панковском альбоме «философская песня» – уже звучит иронично. Но с другой стороны, все серьезно, потому что эту песню можно анализировать вот таким структуралистским методом. Глобальностью своих антитез, или я бы даже сказал парадоксов, она всеохватна. Мне кажется, что эта песня про Бытие. Тут можно выделить как минимум восемь сфер Бытия. Можно, конечно, и больше. Например, физические, материальные практики: «Добрый камень, учи меня плавать». Это такое физическое действие. Материальные блага: хлеб, ужин. Телесные: печень, мозг, голод. Дальше поднимаемся на уровень душевной деятельности: вопрос о свободе и воле. «Каземат, научи меня воле». Затем проблематизируется разум, рациональная основа. Мне вообще кажется, что эта песня очень рационально построена, несмотря на декларируемый Летовым подчеркнутый иррационализм. «Агитатор, учи меня думать», – тоже такой типичный парадокс. Дальше душевная сфера, нравственная: «Атеист, научи меня верить». Область чувств, эмоций: «Отдай им свой страх». Этот список можно дальше продолжать. В принципе, эта песня бытийная или антропологическая. Про человека вообще. И в этом смысле она философская. В ней нет каких-то очевидных отсылок к политической злобе дня или к приметам исторического быта. Напомню, что она вышла в 1989 году на альбоме «Война», перекликаясь своей тематикой с названием альбома и рядом других песен оттуда. Но и с этими соседними песнями она контрастирует. Мы видим там упоминания передачи «Прожектор перестройки», дедушки Ленина во всевозможных вариациях и так далее. Это актуальный исторический контекст, благодаря чему мы любим и знаем Летова этих лет. Он как раз очень остро актуален. А эта песня как бы в значительной степени абстрагирована от общественных реалий эпохи. И в каком-то смысле образ пули связывает между собой эту остро актуальную проблематику и проблематику бытийную. Пуля – это некое средоточие того, через что Летов определяет Бытие, мироздание вообще. Это носитель смерти, квинтэссенция или сгусток насилия.

Ю. Д.: Что интересно, говоря «квинтэссенция», «сгусток», хочется сказать о чем-то таком большом, глобальном, но неожиданным образом это всего лишь маленькая пуля. По большому счету, перед нами литота, которая окружена многочисленными гиперболами, если брать такой большой философский контекст. Не раз уже замечено, что у Летова гиперболы и литоты сочетаются. Ну, как и положено, ведь литота будет литотой только тогда, когда рядом есть гипербола. И наоборот. Они актуализируются часто рядом друг с другом. И в песне именно маленький предмет, очень маленький, вдруг неожиданно вбирает в себя все те многочисленные смыслы, о которых ты сказал. Все эти аспекты, ракурсы, разные сферы человеческого бытия, мира человека, человека в мире. И это всего лишь пуля. Но, это именно пуля! Мы знаем, что пуля маленькая, но эта маленькая пуля может быть больше человеческой жизни, ибо с легкостью может эту человеческую жизнь отобрать, поэтому она, пуля, «злая». Но то, что она «дура»…

А. К.: А это как раз такой иронический перевертыш. Он идет дальше, после запятой. «Пуля-дура, учи меня жить». «Дура» противопоставляется «учи». И чему учи? Жить! Не умирать, не быть мертвым, а жить. Вот это как раз и задает парадоксальность дальнейшей развертке всех прочих смыслов. Ты прав в том, что эти припевные части, назовем их так, в значительной степени такие конкретные. И дальше идет серия достаточно обобщенных абстрактных мотивов. И тут надо серьезно думать. Это, действительно, парадокс, который сразу не дается. Я бы еще добавил, что если говорить про тропы, то пуля здесь еще и синекдоха. Она является частью некоторой машины насилия, машины войны, какого-то большого механизма, в котором человеку не вполне комфортно.

Ю. Д.: И вот тут как раз важно, возвращаясь к суворовскому изречению, сказать, что пуля – дура, потому что она не подчиняется чьей-то воле. А не починяется в силу как раз своей дурости. И, следовательно, человеческая жизнь зиждется на какой-то случайности. Вот как пуля поведет себя? Мы не знаем. Она может в любой момент оборвать человеческую жизнь. Конечно, здесь можно отослаться к другой песне Летова, где «пуля виноватого найдет». Там уже пуля вроде как не дура, она найдет того, кто действительно виноват. И в контексте той песни получается, что виноватым оказывается всякий. Значит, пуля найдет всякого. И здесь получается, как раз, что пуля-дура – это квинтэссенция такой случайностности человеческой жизни вообще.

А. К.: Но мне кажется, что вот эта вся парадоксальность, которую Летов на нас вываливает в потоке, связана с тем, что отсылает он к некоему философскому контексту. С одной стороны – случайность. Можно еще вспомнить народный эпитет «шальная» применительно к пуле. Но шальная пуля случайная с точки зрения гибнущего человека, жертвы. А с точки зрения войны, механизма насилия, она совсем не случайная. На войне нет никакой случайности, это такая необходимая случайность. И в высказывании Суворова как раз этот момент случайности. Пуля может попасть туда, куда ее не направляли. Или вообще не попасть. Здесь нужно еще рассмотреть уровень развития огнестрельного оружия на тот момент. Оно было не очень надежным.

Ю. Д.: Суворов, утверждая, что пуля-дура, имел в виду ее ненадежность, неполную подчиненность воле человека, зависимость от техники, которая тогда часто подводила. Теперь она стала надежной, и пуля перестала быть дурой. А штык всегда был в руках человека, и человек направляет штык, как считает нужным. Человек – это, в общем-то, достаточно надежное существо. Логика суворовского или квазису-воровского изречения вполне понятна. Для Летова все-таки имеется в виду гораздо большее, чем представляется строго в значении известного афоризма. Потому что у Летова пуля – это квинтэссенция человеческой жизни вообще. Пуля, действительно, злая. И злая пуля не выглядит каким-то парадоксальным или абсурдным сочетанием. Мы понимаем, что пуля – это в любом случае зло. Пуля-дура – это такой вполне устоявшийся оборот, но то, в каком контексте он оказывается у Летова, позволяет с полным правом признать правомерность этого заглавия «Философская песня о пуле». Это не просто пуля-дура! И вот здесь уже есть смысл перейти к субъектно-адресной структуре песни. Она ведь очень необычна, потому что субъект вроде бы один, и он эксплицирован первым лицом через местоимение, а вот адресатов у песни много. Я имею в виду не тех, на кого направлена песня в процессе исполнения, но адресатов, эксплицированных в тексте. Это и «пуля», это и «добрый камень», это и «каземат», и «атеист», и «агитатор». Я назвал основных эксплицированных адресатов, а есть еще некто, кто эксплицирован через глаголы: «отдай им свой ужин», «отдай им свою печень», «отдай им свой голод», «не стоит ждать, пока они придут за тобой». Как философский подтекст, размышления о жизни человека, связать вот с этой субъектно-адресной структурой?

А. К.: Мне кажется, что она связана очень просто. У Летова часто бывает, что субъект, каким бы местоимением он ни обозначался: «я», «мы» или «ты» – это некоторый коллективный или, лучше сказать, множественный субъект. Попробуем вглядеться в выражение «злая пуля, учи меня жить». Как она может научить некоего субъекта? Ведь она его, собственно, убивает.

Ю. Д.: Здесь я немного возражу. Я тоже вот так же сначала подумал, что здесь, как и во всех следующих формулах этой песни, будет некий антитетический парадокс. Но когда я задумался, то понял, как именно пуля может научить жить. Если ты знаешь, что через секунду в тебя попадет пуля, ты волей-неволей научишься жить дальше, убегая от пули, избегая этой пули, совершив, допустим, предательство, которого от тебя требуют, направив ствол пистолета. Пуля, в принципе, может научить жить. И дальше ты уже будешь жить с поправкой на то, что на тебя когда-то был направлен пистолет, и из него могла вылететь пуля, оборвать твою долгую счастливую жизнь.

А. К.: Если так, то тогда пуля все-таки дура, ведь она иногда промахивается. Я лишь хотел сказать достаточно простую вещь, что субъект множественный, и в этом смысле здесь не играет принципиальной роли эта обращенность к адресату. Субъект и адресат – это одно и то же множество. Обращение происходит внутри. Если взять второй куплет, то можно себе представить, что это и обо мне, о субъекте. «Не стоит ждать, пока они придут за тобой»…

Ю. Д.: Но ведь в этой части, похоже, присутствует такая своеобразная риторическая структура, когда через второе лицо субъект обращается к себе, как к адресату и тем самым делает себя объектом.

В этом сегменте мы видим, как своеобразно адресат и субъект синтезируются, заявляя тем самым, что этот синтез и есть по большому счету объект данного сегмента. Кто «они» в этом сегменте?

А. К.: Это большой вопрос: кто эти «они»? Но я бы хотел вернуться к предыдущему вопросу. Третий куплет подтверждает догадку, что «ты» – это собственно «я».

Этот сегмент тоже такое в значительной степени абстрагированное рассуждение: «Кто бы мне поверил…» И возвращаясь к множественности субъекта… Мне кажется, что здесь «я», и «мы», и «ты» жестко не разграничены. В этом смысле возникает такая легкая сменяемость и проницаемость этих границ между субъектными инстанциями. Она в значительной степени объединяет какое-то сообщество, которое противопоставлено какому-то другому «они» или «кто». Какая-то инстанция, которая то ли контролирует нас, то ли она враждебна нам. Кому нужно отдать «свой ужин, хлеб, печень». По большому счету – это враг. Но этот враг какой-то всесильный, потому что он тотально контролирует, подвергает насилию это небольшое сообщество, к которому адресуется Летов, то есть летовский субъект: «Отдай им свой ужин». Тут, как мне кажется, обыгрывается поговорка: «Завтрак съешь сам, а ужин отдай врагу». Буквально. Ладно, ужин и хлеб – этим еще можно поделиться. «Отдай им свою печень, отдай им свой мозг». Вот это уже затруднительно. Это уже означает, что тебя не будет, что ты умер.

Ю. Д.: Либо ты подчинишь себя целиком «им», потому что ты отдашь «им» свой внутренний орган и отдашь им свое сознание.

А. К.: А дальше – больше: «Отдай им свой голод, отдай им свой страх». Даже желания, даже душевную сферу, которая обычно считается заповедной областью свободы. Можно убить, но нельзя покорить. А они могут: «Не стоит ждать, пока они придут за тобой // Сами». Они всё это могут взять. Вот настолько всесильный враг. Это, на мой взгляд, тоталитарная машина, машина войны, где пуля учит жить.

Ю. Д.: И здесь можно посмотреть на вариант этого стиха. Вместо «отдай им свой голод, отдай им свой страх» был вариант «отдай им свою юность, отдай им свой страх». Интересно, что юность как-то вписывается в общую парадигму того, что, действительно, для меня ценно. Для меня как для субъекта. То есть, я отдаю самое ценное, что у меня есть. Отдаю хлеб, печень, мозг, голод. Когда появляется вместо «юности» «голод», то проблематика очень углубляется. Потому что голод и страх уже в том, что ты сказал. Это уже из каких-то человеческих чувств, из внутреннего мира человека. Не физиологического внутреннего мира, где есть печень и мозг, а из мира духовного, душевного. «Юность», впрочем, тоже была на своем месте – ты отдаешь лучший сегмент своей жизни. И надо помнить, что песня создавалась как раз в разгар перестройки, когда ценности предшествующей эпохи, ценности, связанные с комсомолом, со строительством коммунизма, с социализмом, подвергались очень серьезному переосмыслению, серьезной редукции. И Летов был в первых рядах тех, кто редуцировал эти ценности. Именно в тот момент, в 1988 году. И альбом «Война», в контекст которого включена эта песня, тоже во многом направлен на актуальную проблематику. И «юность», конечно, здесь более актуальна чем «голод». Может быть, поэтому в таком каноническом варианте, который представлен на сайте «ГрОб-хроники», все-таки присутствует «голод». А «юность» дается как один из вариантов, который может быть менее удачным с точки зрения охвата всей проблематики этой части.

А. К.: Да, я как раз сказал в начале, что вроде бы эта песня кажется такой философски абстрагированной, оторванной от контекста. Ты говорил про свободу и необходимость, про случайность и неслучайность. Мне видится, что здесь за всей этой серией парадоксов или несколькими сериями парадоксов, находится такая конструкция диалектического материализма с его единством и борьбой противоположностей. В этом случае в первом куплете идет такая серия философских квазиутверждений.

И венчающиеся такой народной мудростью, очень типичной для Летова: «Что мы сеем – то и пожинаем». Можно рассуждать: как гуманизм может породить геноцид? Благодаря философии ХХ века, это можно себе представить. Например, критические философы вроде Теодора Адорно любили рассуждать, что от Канта и Гегеля к нам приходит субъект, благодаря которому мы сейчас имеем Освенцим. Защищая человека, мы пришли к его уничтожению. Правосудие дало трибунал. Тоже можно себе представить, например, через идею Карла Шмитта про чрезвычайное положение. Это даже лучше относится к третьей строке: «Отклонения создали закон». Можно узаконить такое положение, при котором некий властитель будет иметь абсолютные полномочия, в том числе на чрезвычайное насилие. А потом философы, например, Джорджо Агамбен, анализируют ситуацию, в которой утверждается, что Гитлер был легитимным правителем, легальным. Обычно приводится аргумент, что он приходит к власти законным путем. Но не только это. Придя к власти, он вводит режим чрезвычайного положения, основываясь на законной власти. И впоследствии весь период его правления этот режим не был отменен. Все время страна находилась в ситуации диктатуры. Это отклонение от закона, но законное. Данный парадокс понятен благодаря философским рассуждениям ХХ века: «Правосудие дало трибунал». Вот и другой пример. Открываем сталинскую конституцию 1936 года. Прекрасный текст. Демократия торжествует. Там даже выборы есть, там все замечательно, а это 1936 год! И как раз начинается большой террор. Абсолютный парадокс реализовался на глазах. Правосудие дало трибунал буквально.

Ю. Д.: Но при этом парадокс, который вполне выглядит как что-то обыденное, если оглянуться на историю человечества, если посмотреть на современность. Жизнь нас учит тому, что самые позитивные интенции зачастую оборачиваются чем-то плохим. И мы, действительно, прекрасно понимаем, как гуманизм может породить геноцид, как правосудие может дать трибунал. Ну, трибунал, понятно, в данном случае выступает в качестве негативной инстанции. Как отклонения могут создавать закон? Некую закономерность существования природы, жизни человека? По большому счету, под всем этим мы можем поставить общий знаменатель: «Благими намерениями вымощена дорога в ад». Получается, что человек вроде бы всегда руководствуется чем-то хорошим. Или можно вспомнить афоризм Виктора Степановича Черномырдина: «Хотели, как лучше, а получилось, как всегда». Это все то, что отчетливо проступает в исторической ситуации второй половины восьмидесятых годов, когда вдруг мы, благодаря тому, что нам раскрыли глаза, убедились: ах, нам говорили, что все хорошо, нам говорили, что руководство страны думает о том, как сделать нам хорошо, а оказывается плохо. А они-то, правда, хотели, чтобы было хорошо. Здесь это очень прямым текстом сказано. И что интересно: «Что мы сеем – то и пожинаем». Опять возникает эксплицированный субъект. Летов здесь не абстрагируется от тех, кто порождает геноцид, трибунал, формирует закон. Это мы и есть. Потому что мы хотим, чтобы было хорошо. Но наши желания почему-то, претворяясь в жизнь, показывают, что все плохо.

А. К.: И вот на этом витке дискуссии, мы приходим к удручающему выводу, что те «они», которые там во втором куплете – это тоже «мы».

Ю. Д.: Идет полное слияние субъекта, адресата и объекта в некоего квазисубъекта или сверхсубъекта. Очень интересно получается.

А. К.: И в связи с этим, я добавлю одну вещь. В тексте задается некоторая инерция: пуля учит жить, камень учит плавать, гуманизм порождает геноцид, правосудие – трибунал, отклонения – закон, а дальше интересный поворот. Вроде бы на первый взгляд подводится итог. Но стоит вдуматься в поговорку: «Что мы сеем – то и пожинаем». Ведь речь идет об одном и том же. Не то что гуманизм каким-то образом превратно понимается, искажается и ведет к геноциду, а на самом деле гуманизм и есть геноцид. Вот здесь я как раз вижу очень жесткую пародию на диалектический материализм, который утверждал, что существует единство и борьба противоположностей. Вот здесь единство противоположностей, но ведь и борьба тут тоже есть. Буквально, противоположности тождественны.

Ю. Д.: И при этом опять-таки основа парадоксальности летовского художественного мира: противоположности отождествляются, но при этом они не перестают быть противоположностями. Гуманизм противостоит геноциду, но гуманизм – это и есть геноцид. Правосудие противостоит трибуналу, как худшей форме судебной инстанции, но правосудие – это и есть трибунал. И так дальше везде. По большому счету, «Философская песня о пуле» даже этот момент летовской поэтики в себя вобрала. Когда, действительно, берутся некие крайности, одна хорошая, другая плохая, показывается, что эти крайности, в сущности, одно и то же, причем одно и то же со знаменателем «плохо». Но при этом они остаются крайностями: одна хорошая, другая плохая. И субъект признает себя творцом этого.

А. К.: Да. И я бы еще добавил, что здесь есть такой мотив воспитания. Этот мотив воспитания очень важен. Везде рефреном идет мотив обучения-воспитания.

Ю. Д.: Совершенно верно. Пуля – учи, камень – учи, каземат – научи, атеист – научи. Это еще и просьба об обучении. Субъект «я сам» обращаюсь к неким инстанциям, чтобы они меня учили. Не они говорят, мы тебя научим, а я сам прошу их научить себя. Это такой дидактический момент.

А. К.: С одной стороны, дидактический, а с другой стороны… Философичность этой песни в том, что она не просто про какие-то жизненные обстоятельства, а про сознание, я бы даже сказал, про эпистемологический уровень осмысления проблемы. В этой связи мне особенно нравится последняя строфа или последний припев, где он рассуждает о том, «кто бы мне поверил, если б я был жив», «если б я был трезв», «если б я был прав», «если б я был умен». В этот момент как бы аннулируются все эти обучения. Вся рациональность, вся мудрость, которую он, так или иначе, в этом мире усвоил от пули, от камня, от каземата, все это аннулируется. Потому что субъект не умен. У него как бы нет ума. И это позволяет ему выпасть из этой системы координат.

Ю. Д.: И вот эта условная конструкция «если б я» заставляет нас, несмотря на всю свою риторичность, представить субъекта. Что он не жив (то есть мертв), не трезв (то есть пьян), не прав (то есть ошибается или даже лжет) и не умен (то есть глуп). Таким образом, мы можем представить субъекта как мертвого, пьяного, ошибающегося и глупого. И что интересно, эта структура с «поверил» связывается с предыдущим кусочком «атеист, научи меня верить». Получается, что ближе к финалу песни у нас одним из главных мотивов становится мотив веры. Причем веры в широком смысле, не только в религиозном. Не такой уж это и парадокс, просить атеиста научить субъекта верить. Ведь так же пуля учит меня жить, не только убивая, но и заставляя жить дальше. Так же камень может научить меня плавать, если потянет ко дну, и я буду в большей степени сопротивляться, стремиться к жизни и смогу научиться плыть. Точно так же понять, что такое воля, я смогу, только лишившись этой воли в каземате. И каземат, таким образом, научит меня воле. Точно так же атеист, от обратного, может научить меня вере: я посмотрю на этого атеиста и скажу, что хочу верить, потому что не хочу быть таким, как он. Точно так же агитатор, который… Понятно, почему тут возникает агитатор. Это опять-таки контекстуально закат советской эпохи, где функция агитатора сводилась к тому, чтобы научить человека не думать, а навязать ему некие знания, чтобы человек уже дальше мыслил так, как навязал ему агитатор, не пытаясь искать какие-то свои мысленные ходы. Но, пообщавшись с агитатором, любой нормальный человек вопреки этой агитации научится думать. Если взглянуть внутрь, здесь нет этого парадокса. Действительно, все эти инстанции научат меня тому, о чем я прошу научить, включая и пулю, которая научит жить.

А. К.: Но в то же время для субъекта все равно эти противоположности существуют. Да, конечно, учат от противного или вопреки. И это вопреки, сопротивление сохраняется в любом случае.

Ю. Д.: И таким образом мы опять возвращаемся к тому, что мы увидели: борьба и единство противоположностей, гуманизм порождает геноцид и дальше по куплетной части. Мы опять-таки видим здесь характерную особенность летовского художественного мира, когда дается некий тезис, потом этот тезис вроде бы чем-то опровергается, а потом получается из этого опровержения, из этого тезиса такой синтез, в котором и тезис, и опровержение все равно остаются самими собой, но синтезируются.

А. К.: Я к этому рассуждению буквально добавлю две вещи. Действительно, от «атеист, научи меня верить» и дальше следует целая развертка про эту веру, где есть глагол «поверил». Если атеист учит, то возникает вопрос: кого? Меня, субъекта. А в куплете мы видим мену: субъект перемещается на позицию атеиста. Может быть, он и не атеист, это такая плавающая инстанция субъекта. Он одновременно и жертва, и палач, и атеист, и тот, кого атеист пытается отучить или научить верить. И второй момент. Последний куплет, вероятно, последний еще и потому, что он итожит все предыдущее. Субъект постоянно к кому-то адресуется, он сам кого-то учит, как жить в этой системе координат. Он сам, а не пуля, учит жить того, кто слушает эту песню. В каком-то смысле это автометоописание процесса обучения. Субъект не только воспитуемый, но и воспитывающий. И дальше «кто бы мне поверил». И на этом месте «кто» оказывается аудитория. И здесь субъект раскрывает карты, что он-то вообще вне этой рациональности, он не жив и не трезв, не прав и не умен. Особенно интересна парадоксальность этой правоты-неправоты. По большому счету, он стирает или вычеркивает все предыдущее. Я до этого что-то там утверждал про гуманизм, какие-то глобальные утверждения делал, а тут я говорю, что на самом-то деле я не прав, и все, что я говорю, это не истина. И опять выводится такой эпистемологический философский парадокс.

Ю. Д.: Здесь, конечно, есть еще один момент. Получается, что мне поверят в том случае, если я буду мертвым, пьяным, буду ошибаться и буду дураком. Вот в этом случае мне поверят. Люди верят мертвым, пьяным, ошибающимся, глупцам. Люди не верят живым, трезвым, правым и умным. Но парадоксальным образом эти моменты еще сходятся с тем, что «кто бы мне поверил, если б я был жив» и «злая пуля, учи меня жить». «Кто бы мне поверил, если б я был трезв» – это, вероятно, соотносится с понятием свободы. Понятие правоты соотносится с понятием веры, потому что верующий, как мы знаем, в своей вере всегда прав, ведь он в ней не сомневается. Понятие ума соотносится с глаголом «думать» из завершающего рефрена. Какие-то точки схождения, безусловно, намечаются на семантическом уровне.

А. К.: Вся эта мудрость, которой учат друг друга все эти инстанции. И тут уже довольно трудно разграничить, кто кого учит, мудрость отрицается. Чтобы мне поверили, нужно, чтобы не было ничего того, чему меня эти инстанции способны научить.

Ю. Д.: А ведь инстанции меня учат буквально основам того, что делает человека человеком. Учат основам какой-то нашей жизни. Как мы знаем, свобода – это одна из важнейших составляющих счастья. Учат вере – это тоже составляет важнейшую часть человеческого бытия. Учат думать – вот еще один аспект, отличающий человека от нелюдя. Таким образом, свобода, вера, мысль – это то, чему учат. А пуля учит жить. То есть жизнь как бы обобщает все это. У Летова такое уже встречалось. И встречалось, например, у Пушкина, когда «и жизнь, и слезы, и любовь, и божество, и вдохновенье». Здесь жизнь в ряду слез, любви, божества, вдохновенья, хотя, казалось бы, все это и есть жизнь, ее сегменты. А сама жизнь, соответственно, общий знаменатель всего этого. Но, тем не менее, Пушкин ставит жизнь в один ряд с ее сегментами. Точно так же Летов почему-то «жить» не вводит в общий знаменатель к воле, вере и мысли, а ставит в один с ними ряд.

А. К.: Здесь можно выйти на некоторые обобщения. О Летове часто говорят, что он какой-то критик, деконструктивист, ниспровергатель. Но за счет чего осуществляется это ниспровержение? За счет чего мы ощущаем, что эта песня не про утверждение какого-то порядка, системы, механизма или машины – машины насилия, машины контроля, машины тотального идеологического внушения? А это все-таки про сопротивление, про свободу от всего вот этого. На самом деле получается, что здесь, с одной стороны, утверждаются эти единство и борьба противоположностей, и вся эта система, и ее необходимость… Все это утверждается, а не отрицается, потому что здесь реальность. И мы являемся частью ее, и мы проводники ее. А с другой стороны, за счет такой редукции или даже уничтожения, отрицания самого себя, он вообще не человек, он не существует, выпадает из этой системы. И выпасть из этой системы можно посредством кенотического движения. Кенозис – такое самоуничижение, истощение. Тут можно вернуться к началу песни. Мы стали рассуждать, что пуля – это и война, и какая-то случайная пуля. Но ведь это может быть и орудием самоубийства, что подтверждается второй строчкой: «Добрый камень, учи меня плавать». Это уж точно тот, кто повязал себе камень на шею и готовится к дальнейшему шагу. Но и здесь можно вспомнить, какую роль мотив самоубийства занимает в поэтике Летова конца восьмидесятых годов: буквально утверждается: «Наша цель едина – суицид». Казалось бы, там должен быть коммунизм, а у него – суицид. Летова очень часто воспринимают как автора, эстетизирующего саморазрушение и самоубийство. Но, как мы видим, это способ выскочить из проторенной колеи – исторической, философской, жизненной – бытийной. По большому счету, Летов следует этой системе, которая основана на насилии, но в то же время, за счет эскалации, усиления этого насилия, освобождается от нее. Здесь мы видим советскую систему ценностей в основе, но только уже перверсивную, перевернутую, извращенную, здесь как бы взгляд изнутри. И он доводит эту логику до конца – логику насилия, логику контроля, логику какого-то воздействия на человека. Отсюда все эти атеисты, агитаторы, казематы. И это совершенно не случайно, ведь можно же было совершенно другой ряд построить.

Ю. Д.: Он строит ряд, соответствующий времени. То, что на тот момент вышло на поверхность и стало знаками советского бытия вообще. И то, что с точки зрения обычного человека на тот момент отвергалось, опровергалось. И действительно, получается то, что ты сказал о деконструкции в поэтике Летова: он деконструирует некую реальность. Но, как мы понимаем, всякая деконструкция неизбежно выливается в конструкцию какой-то другой реальности. Любое разрушение созидательно по большому счету. И действительно, Летов в итоге создает свою достаточно строгую структуру, разрушив при этом другую структуру, которую можно бы было назвать общепринятой. По крайней мере, в этой песне. И вот еще немножко о вещах такого контекстуального плана. Последнее концертное исполнение этой песни датируется 1996 годом. То есть последние десять лет своей жизни Летов эту песню на концертах не исполнял. Даже не включил в корпус своих стихов – в «белую книгу». Она вошла, правда, в более ранние издания: «Тридцать песен группы „Гражданская оборона“» 1999 года и «Лучшие песни, тексты и аккорды» 2003 года. Но это то, что делали издатели, а не сам автор. Он же этот текст не включил в свое итоговое собрание сочинений, а после 1996 года не включал и в исполнительские сюжеты. Я понимаю, что мы сейчас не скажем, почему так случилось, но все же…

А. К.: Можно какие-то версии строить… Альбом «Война» – синтетический. Там ряд песен, написанных другими авторами. Это как минимум две песни. Они принадлежат Константину Рябинову – «Уеду в Америку» и «Никак». Альбом все время менялся, варьировался. Туда еще входило рябиновское «Созвездие». Есть еще две песни, написанные в соавторстве с Олегом Судаковым.

Ю. Д.: Но мы знаем, какое могло быть соавторство. Судаков мог сказать одну фразу, как это часто бывало, а Летов уже из почтения к своему соратнику, ставил его в качестве соавтора песни. Здесь не стоит, наверное, прямо говорить, что он автор текста.

А. К.: Но тут невозможно сказать, насколько участие Судакова существенно. Важно другое, что эти песни структурообразующие для альбома. Это песни «Война» и «Паломники в Корею». Летов говорил, что и в «Песне о Ленине» один куплет написал Александр Кувшинов, новосибирский поэт и музыкальный экспериментатор. Альбом, таким образом, носит коллективный характер. И в этом смысле понятно, почему Летов не включал в дальнейшие собрания эти тексты. Но почему не включал «Философскую песню о пуле», вот это действительно не понятно.

Ю. Д.: Можно, например, списать на то, что она ему могла со временем показаться важной для той эпохи, когда она создавалась, и не важной для современности. Там же есть этот актуальный пласт второй половины восьмидесятых годов относительно ситуации в Советском Союзе. Но мы убедились и в обратном: этот актуальный пласт совершенно не исчерпывает смыслы песни, они гораздо более универсальны и не ограничиваются только 1988–1989 годами прошлого века. Естественно, что мы на этот вопрос не ответим, но нам важно его хотя бы поставить. Почему впоследствии эта песня ушла на какую-то периферию авторского бытия, авторского сознания? Однако возможен ведь и такой сюжет, согласно которому Летов по каким-то причинам мог посчитать эту песню слишком личной и не выставлять ее больше на всеобщее обозрение. Такое тоже возможно, учитывая все сказанное нами выше.

А. К.: Интересно, что, как и «Все идет по плану», «Философскую песню о пуле» он исполняет в свой национал-большевистский период, хотя в ней довольно легко увидеть антикоммунистические, антисоветские установки.

Ю. Д.: И это опять к нашему разговору о единстве и борьбе противоположностей.

А. К.: Я бы даже сказал, что единство и борьба противоположностей – это то, что Летов высмеивает, преодолевает как концепт. А ему важна, скорее всего, такая амбивалентность, переворачиваемость одних и тех же тезисов.

Ю. Д.: Притом что эти тезисы, будучи полной своей противоположностью, остаются самими собой.

А. К.: И снимая противоположности, они их, тем не менее, утверждают.

Ю. Д.: И в этом мы убедились, утверждая сущность их как противоположностей.