То утро выдалось на удивление ясным и прозрачным для поздней лондонской осени. Солнце, бледное, но решительное, золотило булыжник Сеймур-стрит и выхватывало из тени кирпичные фасады домов, придавая им вид акварельного рисунка. Фердинанд Пирс, стоя у окна в гостиной с чашкой недопитого чая, наблюдал за неспешным движением уличной жизни. Его мысли витали где-то между предстоящей лекцией по зоологии позвоночных и вчерашним разговором с Джулией, оставившим в душе сладкое, теплое послевкусие.

Внезапно его размышления были прерваны непривычным шумом. С улицы донесся грохот мотора, скрежет тормозов и оживленные голоса. Любопытство, этот вечный двигатель всех великих и не очень открытий, заставило его подойти к парадной двери и распахнуть ее.

Зрелище, представшее его глазам, было настолько неожиданным, что на мгновение лишило его дара речи. У тротуара, аккурат напротив их дуплекса, замер огромный грузовой фургон, из окованного железом задка которого уже выгружали добротный, хоть и потертый дорожный сундук. Но дело было не в фургоне. Дело было в трех фигурах, стоявших на их пороге с сияющими, улыбающимися лицами.

Это были Хорхе Нуньес, его супруга Лусия и Джулия.

Когда Ферди пришел в себя после первого шока (ещё бы! Ведь эти трое, поступавших в их дверь тем утром, – были отец, мать и дочь – всё семейство в сборе! Нуньесы!), он решил поначалу, что они зашли в гости. Но почему столь рано, с чемоданами, и что здесь делают эти фургоны, видные в проём открытой двери? Грузовик стоял в аккурат напротив их дуплекса, и второй, поменьше, уже подъезжал следом, громко сигналя, дабы рассеять группу зевак-соседей.

До него не сразу дошло значение весело сказанной Джулией фразы: «Ну что, сосед, не предложишь нам чаю? Дорога была утомительной, хоть мы и переехали всего через две улицы!»

Радости Фердинанда не было предела! Сердце его запрыгало, словно мартовский кот на карнизе. Ведь их новые соседи по дуплексу – не кто иной, как семья его возлюбленной Джулии Нуньес! А её отец – старый друг и сотрудник его отца, добрейший и весёлый Хорхе Нуньес, чьи золотые руки и светлая голова спасли когда-то жизнь Ричарду Пирсу.

– Джулия! Сеньора Лусия! Хорхе! – воскликнул он, наконец, обретая дар речи. – Да вы… вы это серьёзно? Это же чудесно!

Он ринулся помогать им, заносить вещи, балагурил с раскрасневшейся от счастья и утренней суеты Джулией и делал комплименты её матушке Лусии, которая сияла, как испанское солнце, и на ходу крестилась, бормоча благодарности святым за такое благополучие. Он был так ослеплен счастьем, что ему, поглощенному восторгом, и в голову не пришло задуматься, откуда у семьи, еще недавно ютившейся в очень скромной квартирке на мансарде ветхого дома, нашлись средства на покупку половины дуплекса в одном из самых престижных районов Мэрилебона. Ведь раньше они жили через пару улиц от Пирсов в куда более стесненных обстоятельствах.

Вскоре к хаосу на улице присоединился и Ричард Пирс, выбежавший на шум в домашнем халате. Увидев Хорхе, он замер на секунду, а затем громко рассмеялся и раскрыл объятия.

– Старина! Да как же ты меня провел! Писал же, что присматриваешь дом, но чтобы вот так, под боком!

– Сюрприз, Ричард! – Хорхе, сияя, обнял старого друга. – Теперь я сделаю из этой старенькой половины конфетку! Приведу всё в божеский вид, сделаю ремонт. Будешь завидовать!

– То, что у тебя и твоих ребят из бригады золотые руки, никто и не сомневается! – радостно воскликнула Алисия, появившаяся на пороге и тут же устремившаяся обнимать Лусию и Джулию. – О, какое счастье! Теперь мы будем одной большой семьей!

И правда, какая разница в такие минуты, когда все так замечательно! Когда молод, полон сил и надежд, когда ты влюблен и счастлив! Весь дом, включая их, Пирсов, и до недавнего времени стерильно-унылую половину дуплекса, внезапно пришёл в движение и забурлил радостной, кипучей жизнью. Стучали молотки, скрипели полозьями перемещаемые сундуки, звенели голоса, смех Лусии смешивался с бархатным басом Хорхе и радостными возгласами Алисии. Даже угрюмый осенний воздух Сеймур-стрит казался теперь напоенным ароматом грядущего счастья и испанского чеснока, который Лусия уже, несомненно, планировала использовать на своей новой кухне. Это был настоящий, шумный, немыслимо прекрасный хаос, знаменующий начало новой эпохи.