Тем временем Фердинанд Пирс, чья душа, от природы склонная к методичному анализу и классификации фактов, более не выносила хаоса неопределенности, решил, что настал час действовать. «Куда запропастилась Джулия?» – Вопрошало его мужское самолюбие. Терпение лопнуло, подобно старой струне рояля, и он отправился на поиски ясности.

Он нашёл Джулию в её убежище – не слишком просторной квартирке на мансарде старого, видавшего виды многоквартирного дома, что ютился в самом конце их улицы, будто стараясь быть поближе к облакам. Дом этот, сложенный из почерневшего от лондонского смога кирпича, хранил в своих стенах ароматы десятков жизней: запах жареной рыбы с чипсами, сладковатый дух стирального мыла и едва уловимую, но стойкую ноту влажной штукатурки.

Приветливая миссис Лусия, матушка Джулии, с лицом, напоминающим добрую испанскую мадонну, лишь развела руками, увидев Фердинанда на пороге.

– Ах, Ферди, mi buen! – воскликнула она. – Вы уже здесь? Эта молодежь ретировалась с такой скоростью, будто за ними гнался сам дьявол, а не ждал мои чуррос, только что снятые с огня! Даже мой Хорхе, когда видит свежие чуррос, не двигается с такой прытью!

Фердинанд, чей нос уже уловил волнующий аромат корицы и жареного теста, с горечью подумал, что дьявол в образе сыщицкой лихорадки и впрямь куда стремительнее любого кулинарного искушения. Извинившись перед очаровательной хозяйкой, он увлёк Джулию прочь, в сердце лондонской сутолоки.

– Ты… – Начал запинаясь Ферди.

– Все хорошо, милый! Извини, что рано сбежала. Мама не спала всю ночь и, похоже, мне ещё предстоит вечерняя взбучка от родителей. Единственное, что может спасти…

– Что, любовь моя! Я все сделаю! – Лихорадочно воскликнул Ферди.

– Давай скажем, что мы собираемся пожениться.

– Конечно, любимая. А как же иначе!

Они шли в обнимку, и некоторые прохожие невольно улыбались этой хрупкой идиллии. «Эх, вот оно… обаяние молодости!»

Щеки Джулии полыхали ярким румянцем. То ли от невероятной истории о пропаже клада Паркеров, только что услышанной от Ферди. То ли от его искреннего согласия назначить день помолвки.

Впрочем, шквал новостей не решил эту девушку рассудка, и она предложила разведать подробности о таинственной гибели Джузеппе Риччи.

Они отправились в участок, надеясь выудить крупицу информации из мутных вод официальной полицейской рутины. Им, против всякого ожидания, повезло. Дежурный сержант, внушительная гора мяса и сукна в мундире, находился под сильнейшим впечатлением от недавних событий и, попыхивая вонючей трубкой с табаком, от которого слезились глаза, оказался на удивление разговорчив.

– Да, старина Крэбб раскололся, – вещал сержант, выпуская большое дымное кольцо, которое медленно поплыло к закопченному потолку. – Как гнилой орех. Прищемили мы его, можно сказать. Видно, совесть замучила. А может, испугался, что ещё хуже станет, если мы сами его возьмём.

Парнишка, этот Уолли, и впрямь не при делах. Так или иначе, сознался Крэбб в старых грехах, и в том, что его ученик погиб случайно, по пьянке.

Он сам, как на духу, рассказывал. Мол, из-за алчности заманил итальянца в таверну, хотел уговорить продать ему браслет. Напились в стельку, а на обратном пути итальянец упал в воду. Сам Крэбб плавать не умеет, а Риччи сразу камнем на дно пошёл. А ещё говорят, что пьяному море по колено! Все орал: «Я не хотел его убивать! Я просто хотел этот чёртов браслет! Он так блестел…» Похоже, не врёт…

Но Фердинанд и Джулия, выйдя из участка на улицу, где вечерний воздух был хоть и напоён угольной пылью, но всё же казался нектаром по сравнению с полицейской атмосферой, догадывались о другом. Истинная пружина, что приводила в движение весь этот механизм обмана и смерти, была куда сложнее и циничнее. Старый Крэбб, этот паук, три десятилетия сидевший в своей паутине, сплёл новую нить. Он искал не просто украшение, он искал ключ. Браслет, этот изящный египетский маркер, должен был вывести его через простодушного Уолли прямиком к легендарным украденным сокровищам. Теперь не стоило большого труда догадаться, что о сиянии золота и холодном блеске лазурита, Крэбб мечтал все эти тридцать лет. Скорее всего, с того самого мгновения, когда дождливым вечером, в ту самую пору, когда газовые фонари зажигают на улицах Лондона жёлтые, дрожащие пятна, в лавку, где он, ещё молодой и жадный, работал помощником ювелира, вошёл человек в надвинутом на глаза чёрном плаще. И, конечно же, это был Герман Паркер собственной персоной! Во всяком случае, именно так представлялась эта картина теперь Фердинанду.

– Тогда. тридцать лет назад, сам Герман Паркер показал браслет. – Продолжал Ферди. – А Крэбб тут же опознал вещь по рисунку, который некогда видел на страницах «Дейли Телеграф», в статье, повествующей о загадочной смерти в поместье лорда и бесследном исчезновении его знаменитой коллекции египетских древностей. Это была не просто кража, это была навязчивая идея, возможно, ставшая смыслом существования.

– И что было дальше? – С улыбкой поинтересовалась Джулия.

– Герман, заметив замешательство ювелира и почувствовав неладное, схватил принесенные им украшения и был таков. Сбежал. Но память об этом событии въелась намертво в голове Крэбба. И вот через тридцать лет он видит этот же самый браслет вначале у Уолтера, а потом у своего помощника Риччи.

Крэбб решил любой ценой выведать, не знает ли Джозеппе, где находятся остальные краденые драгоценности. И он отвёл его в таверну, щедро напоил. А когда они шли уже за полночь вдоль пирса, решив, что момент подходящий напрямик спросил где все остальные драгоценности из египетской коллекции! Это так испугало итальянца, что он, оступившись, упал в воду и пошел камнем на дно. Крэбб раздосадованный и напуганный случившимся кинулся домой.

– Ну что, Шерлок, – сказала Джулия, беря его под руку. – Похоже, так все и было.

Молодые люди вышли из участка в странном, двойственном состоянии – облегчения и опустошения одновременно. Загадка, казалось, была раскрыта, преступник изобличён, Уолли и его семья, скорее всего, останутся в стороне от громкого суда. Но вместе с угрозой ушло и напряжение, оставив после себя горьковатый осадок, словно от плохо заваренного чая. Была подорвана та безмятежная вера в привычный уклад, что царила на их тихой Сеймур-стрит, где даже вражда между семействами Пирсов и Паркеров носила раньше характер почти ритуальный, как негласные правила крикета.

– Итак, ты молодец, – сказала Джулия, похлопывая по плечу. – Дело закрыто.

– Постой! Но куда же исчезли все сокровища из-под носа у Паркеров? – воскликнул Фердинанд, спохватившись, и его голос прозвучал особенно громко в наступающей вечерней тишине. Он бережно взял Джулию под руку, чувствуя тонкость её кости под слоем лёгкой ткани платья . – Кто этот призрак, этот фантом, что так ловко разрыл клумбу, утащил все сокровища из железного ящика и с преступным изяществом закопал его пустым на место, дабы сбить всех с толку?

Лондон вокруг них медленно погружался в сумерки. Небо над крышами Мэрилебона из краснокирпичного стало свинцово-лиловым. В окнах зажигались огни, неяркие, но упрямые, отбрасывающие на мостовую длинные, дрожащие полосы света. Где-то вдали, у Воксхоллского моста, проплывал по Темзе пароходик, и его гудок, томный и влажный, донёсся до них, будто вздох самого города.

– Возможно, мы этого никогда теперь не узнаем, Ферди, – вздохнула Джулия, и её тёплое дыхание смешалось с прохладным вечерним воздухом. – Или… поживём – увидим. Главное, что во всей этой истории скучно нам уж точно не было. И, – она лукаво подмигнула ему, а в её глазах, тёмных, как спелые маслины, заплясали весёлые огоньки, – мы стали значительно ближе. Так что, возможно, этот карамболь, вся эта неразбериха с браслетом «Девять Глаз Ибиса», трупами и копателями клада, того стоил.

Они шли по вечернему Лондону, и город зажигал свои огни, один за другим, по-прежнему прекрасный в своём вечном, неспешном движении и равнодушный к маленьким человеческим драмам, что разыгрывались в тесных пределах его кирпичных стен, под сенью его дымных небес.