Три дня, прошедшие после судьбоносной церемонии в Ораниенбаумском дворце, были для Дениса временем подвешенной, тягостной неопределённости. Его с семьёй перевезли из охотничьего домика на острове в скромный, но чистый казённый флигель на Петербургской стороне, неподалёку от новых верфей. Здесь, под негласным присмотром, они и ожидали. Ожидали решения своей участи.

Тем временем Петербург, чьи толстые стены умели хранить секреты, тем не менее, гудел от сдержанных пересудов. История с раскрытием заговора и арестом князя Голицына просочилась наружу, обрастая самыми невероятными подробностями. В одних домах шептались о чудесном спасении государя «верным калмыком», в других – сокрушались о падении столь знатного рода, в третьих – с плохо скрываемым злорадством обсуждали шёпотом, как «выскочка Меншиков» наконец-то получил по заслугам, ибо, мол, и его руки нечисты в этой истории. Светлейший князь действительно в эти дни был незримо, но ощутимо отстранён от многих дел, проводя время в своих петергофских покоях «по случаю внезапной немощи».

На четвёртое утро к флигелю подкатил простой армейский возок без гербов. Из него вышел всё тот же невозмутимый капитан Артамонов.

– Лейтенант. Требуют в Летний дворец. Только вас. Без лишних разговоров.

Дорога через утренний Петербург была короткой. Город сиял после ночного дождя, с крыш капало, а над Невой стояла молочно-белая дымка, сквозь которую едва проступали контуры строящегося Зимнего дома и мачт на Адмиралтействе. Летний дворец, неказистый двухэтажный особняк в голландском стиле у истока Фонтанки, казался особенно скромным после великолепия Ораниенбаума. Здесь Пётр жил по-походному, без излишних церемоний.

Дениса провели прямо в личный рабочий кабинет императора, находившийся на первом этаже, с окнами в Летний сад. Комната была невелика и поражала своей деловой, почти спартанской простотой. Вместо шпалер – грубые дубовые панели. На стенах – морские карты в простых рамах, чертежи кораблей, виды крепостей. Посредине стоял огромный стол-конторка, весь заваленный бумагами, свитками, образцами руд, моделями токарных станков и частями какого-то механизма. Здесь не было и намёка на роскошь, лишь на титаническую, ненасытную работу.

Пётр стоял у окна, спиной к двери, рассматривая деревья в саду или что-то ещё. Он был в простом сером кафтане, без орденов, и казался меньше ростом, чем в парадном мундире. Когда Денис, откашлявшись, чётко отрапортовал о прибытии, государь медленно обернулся.

Лицо его было спокойным, с глубокими синими тенями под глазами. Бессонная ночь или несколько таких ночей были написаны на нём. Но взгляд по-прежнему оставался живым, цепким, пронизывающим.

– А, калмык. Ну, садись, – он кивнул на стул, а сам опустился в кресло за конторкой, с лёгким стоном разминая колено. – Отдышался? Семья в порядке?

– Так точно, ваше величество. Благодарю за попечение.

– Не за что благодарить. Ты дело сделал. Большое дело. Заговор раскрыл, изменника изобличил, мою жизнь, возможно, спас. Государство таких услуг не забывает.

– Государь… – голос его сорвался. – Истина любит маскироваться. Она приходит не с факелом в руке, а с фонарем, высвечивая один шаг за другим. У меня… есть одно предположение. Возможно, безумное.

– Говори. Безумства я люблю, если от них есть практическая польза.

– Я думаю… я почти уверен… что тот браслет – это не амулет и не просто украшение. Это ключ. К шифру. Девять камней… их расположение… оно соответствует некой схеме. В математике она называется магическим квадратом. Если наложить браслет, точнее, его схему, на эту записку так, чтобы камни совпали с ячейками… то в прорезях, возможно, можно будет прочесть истинное послание. Браслет – это шифровальная решетка.

Петр слушал, не перебивая, его брови медленно поползли вверх. В глазах вспыхнул тот самый огонек азартного любопытства, с которым он разглядывал любой сложный механизм.

– Продолжай.

– Но… для этого нужна вторая часть. Нужно знать, какой именно квадрат использовался. И нужен ключ к самому алфавиту этих символов. Без этого… это просто набор значков. Удалось немного расшифровать, но не до конца пока. Вот бумаги. У нас есть замок, государь, но нет отмычки. И мы ещё не знаем полностью языка, на котором писаны послания масонов…

– Хорошо. Значит, отмычку сию будут искать. Но уже без тебя. – прервал Петр, его голос стал жестким, как сталь. – А язык… язык всегда один. Язык власти. Язык измены.

Пётр помолчал, разбирая беспорядок на столе, и вытащил откуда-то из-под груды чертежей небольшой ларец из карельской берёзы.

– Вот, – Пётр открыл крышку. Внутри, на бархате, лежала золотая медаль с цепью. На одной стороне был профиль императора, на другой – изображение парусного корабля и надпись: «За ревность и верность». – Награда. И не одна. Чин капитан-лейтенанта флота, с соответствующим окладом. Плюс… – он отодвинул ларчик и достал из другого ящика пергамент с большой государственной печатью, – вот. Жалованная грамота на имение в триста душ в Новгородском уезде. Земля хорошая, хлебородная. Можешь быть помещиком, жить в столице при дворе. Будешь нужным человеком. У меня таких, кто умеет не только слушать, но и слышать, а потом – действовать, раз-два и обчелся.

Он удобнее расположился в кресле, наблюдая за реакцией. Предложение было более чем щедрым. От бедного офицера до состоятельного придворного и землевладельца – одно слово царя. Многие за такое слово продали бы душу.

Денис смотрел на сверкающую медаль, на толстый пергамент. В голове пронеслись картины: просторный дом в Петербурге, приём гостей, интриги, обязательства, вечная необходимость быть настороже, ловить милостивые взгляды. Угадывать настроение сильных мира сего – то, от чего он только что с таким трудом и риском для жизни выбрался. Он поднял глаза на императора.

– Всемилостивейший государь… Огромная честь. Но… я должен отказаться.

В кабинете наступила тишина, которую нарушал лишь тиканье больших столовых часов с морским ундером в виде Нептуна на вершине. Лицо Петра стало непроницаемым.

– Отказаться? – переспросил он без интонации. – От награды? От имения? Объяснись. Гордыня, что ли, заела? Или мало показалось?

– Никакой гордыни, ваше величество. И не мало. Напротив – слишком много. – Денис говорил медленно, подбирая слова, но внутренне чувствуя абсолютную твёрдость. – Я – морской офицер. И солдат. Я умею командовать людьми на палубе, вести корабль по счислению, ставить паруса. Умею рыть редуты и наводить пушки. Не умею я быть придворным. Не умею кланяться в передних, ловить шёпот в альковах, участвовать в игре, где сегодня ты на щите, а завтра – опальный. Я для этого не создан. И… не хочу. После всего, что было, хочется тишины. Честной службы. Не за милость, а за дело.

Пётр слушал, не перебивая, постукивая пальцами по ручке кресла. В его глазах мелькало то раздражение, то удивление, то, в самый последний момент, что-то похожее на понимание.

– Так, – наконец сказал он. – Понял. Устал от нашей змеиной возни. Что ж, не осуждаю. Самого подчас тошнит. Так что же ты хочешь? Проси. В пределах разумного.

Денис глубоко вдохнул.

– Я прошу трёх вещей, государь. Первое: официальной бумаги, полностью снимающей с меня все прежние подозрения, с описью дела и указанием на мою невиновность и заслуги. Чтобы имя моё было чисто. Второе: вашего высочайшего соизволения на брак с девицей Евдокией Алексеевной Красиной, разделившей со мной все опасности. Без этого разрешения брак не будет законным. И третье… – он сделал паузу, – назначения на службу. Но не в столицу. В Кронштадт, если можно. На строительство крепости и порта. Туда, где нужны руки и голова. Туда, где я смогу служить России верой и правдой, как умею.

Он замолчал. Просьбы были скромными, незначительными по сравнению с предложенной царём щедростью. Но в них был весь он – уставший от лжи, ценящий честь и семью выше богатства, жаждущий не милостей, а настоящего, понятного дела.

Пётр долго смотрел на него, и понемногу жёсткие складки вокруг его рта разгладились. Он даже усмехнулся и просиял – редкое для него выражение одобрения.

– Нашёл себе тихую гавань, калмык? Кронштадт… Да, работа там на десятки лет. Крепость, доки, каналы, форты… Чёртова прорва труда. Многие там спиваются или сбегают. Ты уверен?

– Уверен, ваше величество. Я видел это место. Оно… настоящее.

– Настоящее, – повторил Пётр задумчиво. – Ну что ж, быть по сему. Все три просьбы твои исполняю. Грамоту о невиновности и заслугах прикажу составить и обнародовать. Брак твой благословляю и признаю. А в Кронштадт… – он потянулся к столу, набросал несколько строк на листе бумаги, – вот, распоряжение коменданту и начальнику работ. Капитан-лейтенант Денис Калмыков назначается для надзора за строительством южных бастионов и организации сигнальной службы между фортами. Будешь под началом вице-адмирала Сиверса. Человек он суровый, но справедливый. Служи.

Он протянул листок Денису. Тот взял его дрогнувшей рукой. Это был не просто приказ. Это был пропуск в новую жизнь. В жизнь, которую он сам выбрал.

– Благодарю, ваше величество. Не подведу.

– Знаю, что не подведёшь, – Пётр встал, давая понять, что аудиенция окончена. Он подошёл к окну, снова повернувшись спиной. – А имение… я всё же велю отписать на твоего сына. Пусть будет. На всякий случай. Ступай. Устраивай свои дела. И дай бог тебе в твоей тихой гавани найти то, чего не нашёл я здесь, в шуме этой вечной стройки. Покоя.

В последних словах звучала такая беспросветная, горькая усталость, что Денису стало неловко. Он молча поклонился в спину императора и вышел.

На улице его обдало свежим ветром с залива. Он остановился, вдыхая полной грудью, и впервые за много лет, почувствовал не просто облегчение, а лёгкость. Небо над головой было высоким, светлым, с весело бегущими по нему облаками. У Калмыкова теперь было честное имя, разрешение на брак с любимой женщиной и настоящее дело у моря. Большего ему было и не нужно.

Через месяц в небольшой, ещё пахнущей свежей смолой церкви святого Андрея Первозванного в Кронштадте состоялась скромная свадьба. Денис стоял в новом, но уже немного обжитом мундире капитан-лейтенанта. Рядом – Дуняша в простом белом платье без вышивок, с венком на голове. Пашка, всё ещё бледный и хромающий, но с сияющими глазами, был посаженым отцом. Свидетелем со стороны жениха выступил капитан Артамонов, прибывший с кратким, но тёплым письмом от вице-адмирала Сиверса и небольшим подарком от самого государя – парой простых, но добротных серебряных чарок с гравировкой: «Верой и правдой».

После венчания, уже в выделенном им на первое время маленьком доме у гавани, за столом, ломившимся от принесённых соседями-офицерами, матросами и мастеровыми угощений, Денис поднял свою чарку.

– За новую жизнь. За Кронштадт. За честную службу!

Все выпили. Дуняша, прижимая к груди спящего Алёшу, смотрела на мужа глазами, полными безмерного счастья и покоя. Теперь перед ними расстилалась светлая, свежая от морских брызг даль, полная труда, простых радостей и счастливого покоя, о котором с такой тоской говорил император. Денис знал, что обретёт его здесь, у кромки воды, под крики чаек и стук топоров, возводящих крепость для будущей России. Его России.