Весна следующего года пришла в Архангельск не капелью и проталинами, а ледяным ветром с Двины и хмурым небом, нависшим над мачтами. Но для Дениса и Дуняши она означала не смену сезона, а смену бытия. Из беглецов, затаившихся на поморской тоне, им предстояло превратиться в обычных людей. В людей с именем, прошлым и правом находиться на виду. Деньги, присланные из Тайной канцелярии – не щедрый дар, а скудное жалование призраку – легли на стол в их новой избе, снятой на противоположной окраине города, в Соломбальской слободе. Не богаче прежней, но с двумя горницами и крепким запором на двери.

– Значит, так, – сказал Денис, разложив перед Дуняшей несколько серебряных рублёвиков и медных пятаков. – Теперь по новым документам я – отставной шкипер Денис Иванов, бурят по национальности. Служил на купеческих гукорах, ходил в Берген и Амстердам. Повредил ногу при шквале – комиссован. Из Холмогор перебираюсь с семьёй в город, чтобы подыскать дело при порте. Ты – жена моя, Евдокия Иванова и наш малый – Алёшка. Имена прежние, чтоб не путались.

Он произносил это с деловитой серьёзностью, но в глазах у него стояла горечь. Морской офицер, вынужденный рядиться в личину отставного кормщика. Но таков был приказ его нового начальства из Петербурга, капитана Артамонова: «Вновь легализоваться и ждать». Таится и смотреть. Их сила теперь заключалась не в чине или мундире, а в убедительности этого спектакля.

Легенду оттачивали как клинок. Денис, вспоминая своих старых капитанов и их рассказы, вживался в роль бывалого, слегка разочарованного кормщика. Дуняша же отвечала за ткань повседневности – за обстановку, за разговоры у колодца, за мелкие детали, которые и делают вымысел неотличимым от правды. Она, с младенцем на руках, стала идеальным прикрытием. Кто заподозрит в молодой матери, озабоченной пелёнками и кашей, агента тайного розыска?

Первым шагом к «легализации» стал поход в ювелирную лавку. Не за драгоценностями, а за работой. Нужно было показаться в людном месте, оставить след.

Лавка голландца ван дер Стоффела располагалась у причалов, в каменном амбаре, пахшем древесным углём, воском и металлом. За прилавком, уставленным образцами сплавов, сидел сам хозяин – сухопарый старик в очках. На стене висела грамота, напоминавшая о петровском указе 1700 года, которым в России была введена система проб для золота и серебра.

– Мне бы кольцо перепаять, – сказал Денис, положив на бархатную подушку простенькое серебряное кольцо. – Ободок треснул.

– Шестьдесят восьмая проба, серебро с медью, – почти не глядя, определил ван дер Стоффел, тыча в металл иглой. – Сплав для прочности, а не для красы. Паять буду тем же. За пайку – три алтына. За новое – полтину.

Пока мастер, раздувая меха горна, возился у маленького тигля, Денис наблюдал. Лавка была точным слепком времени: тут и массивные оклады для икон в старомосковском стиле, и лёгкие, изящные табакерки европейского образца, и грубые перстни с печатями для купцов. В открытом шкафу лежали тончайшие, полупрозрачные листки сусального золота – «тоньше лепестка розы», как объяснил мастер, делая паузу в работе. Им золотили купола церквей и шпили, но в руках алхимика такое золото могло стать и компонентом яда, и символом в шифре.

– Вы, барин, с морем знакомы? – неожиданно спросил ювелир, опуская раскалённое кольцо в воду с шипением.

– Приходилось, – уклончиво ответил Денис. – Нынче вот на суше.

– Зря, – покачал головой старик. – Море нынче – дорога для любых диковин. Вон на той неделе англичане привезли ящики с маркировкой в виде птицы. Не то павлин, не то феникс. Для тамошнего аптекаря, говорят. А я гляжу – ящик-то дубовый, с железными оковками, будто не соли да травы в нём, а пушки. Странные дела.

Сердце Дениса ускорило ритм. «Птица». «Феникс». Случайная информация, переданная незнакомцем, ложилась прямо в ладонь, подтверждая последние донесения Пашки. Он сделал вид, что не понял намёка, расплатился и вышел, чувствуя, как спину буравит взгляд мастера. Город был полон глаз и ушей. Одни – простых обывателей, а другие – вражеские.

Дуняша встретила его у порога, качая Алёшу. Изба была наполнена тёплым запахом щей и хлеба. Она уже успела обжиться: на лавке лежали её вышивки, на полке стояли глиняные игрушки, слепленные ею для сына.

– Ну как? – спросила она, снимая с него мокрый кафтан.

– Посеял слух о себе, – ответил он, садясь на лавку. – И урожай собрал. Аптекарь-иностранец, грузы с птицей. Всё сходится. Пашкины ребята не врут.

Дуняша кивнула и поставила перед ним миску. Её молчаливая уверенность была ему лучшей опорой. Она не спрашивала о деталях, не суетилась. Она создавала тыл – островок прочного, нерушимого быта, в котором он мог черпать силы. После ужина, когда Алёша уснул, она достала своё холщовое полотенце-карту. Новые ниточки стежков появились на нём: «ящик с птицей» у «дома на набережной», стрелка от него к «аптекарю», и от аптекаря – тонкая пунктирная линия к «гостиному двору», где поблизости стояли английские корабли.

– Вешняков, ныне губернаторский секретарь, принимает грузы, – тихо сказала Дуняша, водя пальцем по карте. – Англичанин-алхимик, должно быть, таится здесь. Но связь между ними – не прямая. Есть третий. Недавно приехавший из столицы слуга самого Голицына.

Имя, ранее уже выловленное капитаном Артамоновым из обрывков перехваченных писем, вновь повисло в воздухе. Князь Алексей Дмитриевич Голицын. Столбовой аристократ, чей род уходил корнями в удельные времена. Человек из самого сердца старой Руси, той самой, которую Пётр ломал и перестраивал. Его мотив был ясен Денису не как шпиону, а как человеку, вырванному из своей среды: ненависть к новому порядку, тоска по утраченному миру.

– Но им всё мало, – размышлял вслух Денис, глядя на пламя лучины. – Браслет был пробой, проверкой. Теперь они готовят главный удар. «Дар Феникса». И Вешняков здесь – лишь передаточное звено. Рука, которая поднесёт отравленную чашу, должна быть безупречной, знатной, выше подозрений. Рука князя.

– Значит, нужно найти не груз, а связь между грузом и Голицыным, – заключила Дуняша.

– Для этого, – Денис тяжко вздохнул, – нужно будет выманить лису из норы. Или сунуть голову в пасть волку.

План созревал медленно, как северное лето. Денис, под видом поиска заработка, начал появляться в портовых конторах, на бирже, заводить разговоры с приказчиками, шкиперами мелких судов, тщательно избегая тех, кто мог бы его узнать. Но для местных жителей все «узкоглазые» были на одно лицо, что выручало. Его знание морского дела было безупречным, а роль отставного моряка, ищущего кусок хлеба, – убедительна. Он слышал многое: о новых пошлинах, о скандалах с контрабандой, о готовящемся визите очередного царского инспектора. И всё чаще – о некоем учёном, о «немце», который живёт где-то на окраине, принимает у себя важных гостей.

Однажды, возвращаясь домой тёмным вечером, Денис почувствовал, что за ним следят. Не открытая погоня, а тихое, упорное присутствие где-то сзади, в переплетении узких переулков. Он не стал оборачиваться, а резко свернул к знакомому кабаку «У якоря», растворился в толпе подвыпивших матросов и вышел через чёрный ход. Сердце билось глухими ударами. Их легенда пока держалась, но почва под ногами уже была не такой твёрдой.

На следующий день Пашка, похудевший и посеревший за время их разлуки, но с тем же блеском в глазах, принёс решающую весть. Накануне он проник в контору купца, связанного с Вешняковым, под видом грузчика в поисках работы.

– Говорили они за плотно закрытой дверью, а я ухо к ней приложил, – шёпотом докладывал он, жуя принесённую Дуняшей краюху. – Говорит приказчик: «Ящики для его сиятельства готовы, ждём только окончательного благословения от самого учёного мужа из Сухаревой башни». А Вешняков ему в ответ: «Благословение уже в пути. Как придёт – немедля в Петербург. К открытию диковинного зала».

Потом Павел, сияя от радости, рассказал, что его все-таки взяли сторожем в эту контору на испытательный срок. Ночью он очень тихо вскрыл один из ящиков с «птицей» и разглядел там богатый предмет. Второй сторож не проснулся. Вынуть вещь из ящика не удалось. Щель, образовавшаяся в месте вынутой доски была слишком узкой. Но предмет ему удалось высвободить из ткани и рассмотреть в сете фонаря.

По словам Павла, чаша кубка была невелика, но изумительной работы. Матовое золото сочеталось с сияющей эмалью на его ножке. Птица, похожая феникса, с распростёртыми крыльями, выложенная крошечными пластинками красной, синей и зелёной эмали, в изящных языках пламени и облаке дыма на заднем плане. Глаз птицы был инкрустирован небольшим тёмным камнем, возможно, гранатом. Вещь дорогая, царская.

К утру Пашка аккуратно закрыл ящик, вдавив рукой вынутые гвозди обратно. Утром спокойно сдал дежурство и смотался из конторы.

– Молодец, Павел! – Восхищенно воскликнул Калмыков. Это, похоже, и есть сам «Дар Феникса», Пашенька!

– Если обнаружат, что ящик я вскрывал, то я снова буду в бегах и нужно справлять новые документы. Наверное…

– Не переживай! Всё осилим.

– Хорошо бы. – Паша хлебнул кваса из кружки и опасливо поглядел в окно.

– Говоришь, мол, ждут приказа от главного учёного мужа из Сухаревой башни. Брюс, – прошептал Денис. – Он или их фигура, или… их цель. Возможно, он связан с Фламандом или это лишь прикрытие, вариант страховки для заговорщиков…

Сухарева башня в Москве. Лаборатория Якова Брюса, «колдуна» и учёного, одного из самых доверенных людей Петра. Если нить от архангельского груза тянулась туда, значит, заговор достигал самых верхних этажей власти, прикрываясь покровительством науки. Это меняло всё. Это означало, что в игре появилась ещё одна фигура, чьи мотивы были неясны, а влияние – огромно.