Для беглецов почти год скрывавшихся на отдалённой поморской, долгое хмурое ненастье в этих краях, стало своеобразной защитой. Оно делало их убежище ещё более неприметным, а перемещения по окрестным лесам – почти невидимыми.

Именно в это время вялой, бесплодной работы Калмыкова и настиг связной. Это произошло на третий день затяжного дождя. Денис возвращался с проверки рыболовных сетей, установленных в узкой протоке недалеко от тони. Войдя в избу, он сразу почувствовал неладное. Дуняша, обычно встречавшая его у печи с тихой улыбкой, стояла посреди горницы, бледная и молчаливая. На грубом дубовом столе, рядом с глиняной миской с недоеденной похлёбкой, лежал незнакомый предмет – продолговатый, зашитый в промасленную парусину пакет, испачканный грязью и следами смолы.

– Приходил человек, – тихо сказала Дуняша, не отрывая глаз от свёртка, будто он был ядовитой змеёй. – Не местный. Сказал: «Для Дениса от Елисея с Питерской заставы». Положил и ушёл. Я за ним выглянула – и след простыл.

«Елисей с Питерской заставы» – один из условных паролей для контакта со связным из Тайной канцелярии. Денис молча сбросил мокрый тулуп, вытер руки и осторожно развязал грубую бечёвку. Под парусиной оказался прочный кожаный портфель с медной застёжкой. Внутри, пахнущие свежими чернилами и дорогой бумагой, лежали несколько стопок аккуратно переписанных листов. Не письмо, а целое досье.

На самом верху лежала записка без подписи, короткая и ясная: «Он сам повелел, чтобы ты не только за мышами гонялся, но и глаза открыл. Вникай и действуй по обстановке. Твой подручный Красин из острога выпущен будет на этой неделе. Цени заботы наши, вникай и действуй по обстановке. Сии бумаги даруют высокое доверие. Огню предать по прочтении».

Их радости с Дуняшей не было предела, они по очереди подбрасывали Алёшку, приговаривая, что скоро уже увидит он дядю Пашу. Они весело шутили и много смеялись впервые за долгое время.

Но делу – время. Весь остаток дня и всю долгую, бушующую ветром ночь Денис просидел у чадящей копотью лампады, погружённый в чтение. Дуняша, уложив Алёшу, молча сидела напротив, штопая старую рубаху, время от времени бросая на мужа тревожный взгляд. Она видела, как по мере чтения его лицо становилось то сосредоточенным, то хмурым, то озарённым внезапным пониманием. Не отвлекала.

После прочтения первой части досье, Денис, словно отмычку нашел к помыслам врага. Вторая же часть напоминала зеркало, в котором он с ужасом мог разглядеть контуры собственной судьбы и цену всех сделанных и предстоящих выборов.

Он отложил чтение, чтобы обдумать открывшуюся перспективу. Сходил проверить ловушки на зайца, принёс дров, молча помог Дуне перебрать крупу – простые, ясные действия возвращали почву под ногами. Но в голове гудела мысль, подобная набату: «Ты не просто ловишь преступника. Ты стоишь на пути могущественной силы, которая уже пыталась сменить власть в стране. И проиграла. Теперь она пойдёт иными путями и, возможно, рядом с тобой».

Вечером, когда Алёша уснул, в избе повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев да редким шорохом мыши за печкой, Денис снова разложил перед собой папку. Второй раздел был толще. Помимо сухих отчётов, здесь были копии писем, расшифрованные донесения агентов, даже черновые заметки, вероятно, самого Толстого или Румянцева, переписанные для ясности дела. Читать это было похоже на то, чтобы подсматривать и подслушивать у замочной скважины государевой тайны.

Первые документы описывали побег. Не как внезапный порыв испуганного юноши, а как спланированную операцию. Осень 1716 года. Наследник российского престола царевич Алексей Петрович под предлогом поездки в Копенгаген покидал пределы России. В документе подчёркивалось: бежал не один. С ним была его любовница, крепостная Евфросинья Фёдорова, её брат Иван, три камердинера и священник. Сопровождал их некто Александр Кикин, бывший царский денщик, давно попавший в опалу и затаивший лютую обиду. И. похоже, это был не только побег цесаревича от гнева отца.

Денис читал анализ мотивов. Алексей Петрович, болезненный, набожный, воспитанный в ненависти к новшествам своей матерью Евдокией Лопухиной и попавший под влияние кружка московских консерваторов, видел в отце-реформаторе не только деспота, но и еретика, губящего душу Святой Руси. Его бегство было актом неприятия всей петровской системы. И он бежал не в пустоту. Ко двору императора Священной Римской империи Карла VI. Тот, хоть и был формальным союзником Петра по войне со Швецией, видел в русском царе опасного выскочку, нарушающего вековой европейский порядок. Алексей, зять покойного австрийского герцога – брата императрицы, – был для Габсбургов идеальной картой, законным претендентом на русский престол, вокруг которого можно было бы собрать всех недовольных.

– Значит, не просто испугался, – прошептал Денис, раздумывая. – Значит, пошёл на службу. К чужим. Против своих.

Дальше следовало подробное описание методов работы сыскной сети государя. Это были уже не абстрактные примеры и простая «наука» для новичка, а живая, пульсирующая плоть разведки. Агенты Румянцева рыскали по всей Европе. Они проверяли трактиры, расспрашивали извозчиков, подкупали мелких чиновников на почтовых станциях. В отчёте мельком упоминалось, что английские резиденты в Гамбурге и Амстердаме, с которыми агенты вступали в контакт, «весьма уклончиво отвечали на расспросы, изображая полное неведение, кое, однако, не представлялось искренним».

Англичане. Опять они.

Далее след вёл в австрийские земли, в Тироль, в неприступную крепость Эренберг. Документ содержал выписку из рапорта соглядатая: «…упомянутую персону содержат под видом знатного гостя, но солдатам гарнизона запрещено покидать стены под страхом смерти, дабы молва не разносилась». Через пару месяцев цесаревича тайно переправили ещё дальше – в Неаполь, находившийся под властью Карла VI, в замок Сант-Эльмо. Каменный мешок на высокой горе, с видом на синее море и Везувий. Идеальная тюрьма для драгоценного заложника.

И вот тут в игру вступал Пётр Толстой. Документальная часть сменялась почти художественным, но оттого ещё более леденящим душу повествованием. Вероятно, это был текст из отчёта, составленного самим графом для Петра. Денис читал, затаив дыхание.

Толстой прибыл в Неаполь с двумя мандатами: от императора Карла – разрешение на свидание с Алексеем; и от Петра – письмо к сыну с обещанием прощения в случае немедленного возвращения. Но граф понимал, что одних бумаг мало. Нужно было сломать волю человека, запертого в каменной клетке и питающегося призрачными надеждами на помощь австрийского двора.

Описание их первой встречи поразило Дениса тончайшим психологическим анализом. Толстой не бросался с упрёками, не давил властью. Он был почти отечески мягок, сокрушался о печальной участи царевича, сетовал на жестокость судьбы. Он говорил о России, о простом народе, который «ждёт-не дождётся своего законного батюшку-царевича», о церкви, стенающей под бременем петровских нововведений. Он играл на самых сокровенных струнах души Алексея – на его жалости к себе, на его миссионерском чувстве «спасителя отечества». Он не требовал, он соблазнял картиной возвращения в ореоле мученика и будущего благодетеля.

А потом началась изощрённая, невидимая осада. Толстой, имея неограниченные средства, буквально купил всё окружение Алексея. Камердинер, которого царевич считал верным псом, за солидную сумму стал передавать Толстому каждое слово своего господина, а Алексею – тщательно отфильтрованную информацию извне. Тот узнавал, что австрийский император, под давлением дипломатического ультиматума Петра, уже готов отказаться от своего гостя. А Толстой недвусмысленно намекал на то, что такое давление реально, вплоть до объявления войны. Что в России многие из его тайных сторонников арестованы или отреклись. Что он, Алексей, остался в полной изоляции, брошенный всеми.

Наиболее виртуозно была расписана работа с Ефросиньей. Толстой, через подставных лиц, вступил с ней в переговоры. Он не сулил ей богатств, а сыграл на её низком происхождении и страхе. Он намекнул, что её, простую крепостную, втянувшую в измену наследника, ждёт в России лишь страшная казнь. Но если она поможет уговорить Алексея вернуться, то милость государя будет безгранична: ей дарована будет не только жизнь, но и дворянство, и законный брак с царевичем, чего она, конечно, страстно желала. Евфросинья, напуганная и алчная, стала самым эффективным агентом Петра Толстого внутри крошечного «двора» Алексея. Она день и ночь твердила ему о безнадёжности их положения, о милосердии отца, о светлом будущем в России.

Денис оторвался от текста, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Перед ним был детальный разбор того, как ломают не тело, а дух. Как превращают убеждения в прах, волю – в трусость, а веру в себя – в животный страх. Это было страшнее любой пытки в застенках. Там пытали плоть, стремясь получить правду. Здесь же уничтожали личность, чтобы получить покорную марионетку.

И Толстой добился своего. Через восемь дней осады Алексей, морально раздавленный, сломленный изнутри, согласился вернуться. В отчёте стояла краткая, циничная резолюция Толстого: «…и так, ласкою и обещаниями, а паче страхом пред отцом и будущею нуждою, его, царевича, к возвращению склонил».

Дальше шли документы о возвращении, о суде. Денис пробежал их глазами, уже зная финал. Но одно место зацепило его взгляд. В приложенной аналитической записке одного чиновника Тайной канцелярии холодно и бесстрастно разъяснялась государственная необходимость в ликвидации царевича. Суть сводилась к простой, чудовищной формуле: «Живой Алексей – это центр притяжения для любой оппозиции, как внутренней, так и внешней. И его существование разрушит все завоевания и реформы Петра Алексеевича, ибо гарантирует их отмену в ближайшем будущем. Следовательно, царевич должен быть уничтожен. Государство не может иметь двух солнц, особенно если одно светит вспять».

Денис вскочил из-за стола, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Он смотрел на огонь в печи, но видел не пламя, а холодные стены Петропавловской крепости и тень удавки, сжимающей царевичеву шею. Это была не злоба, не жестокость. Это была математика власти. Беспощадная арифметика, где сын вычитался из уравнения будущего, чтобы сумма государства осталась неизменной. И Пётр, его царь, его покровитель, подписал под этим решением своё имя. Не как отец, а как государь.

И тогда, как громовой раскат, в его сознании вновь прозвучали слова англичанина, которые жили в самой сердцевине этого дела: «Вы строите всё на крови и страхе. И этот дом рухнет».

Заговор с браслетом «Девять глаз Ибиса» теперь виделся не изолированным злодеянием, а второй попыткой. Первая, с живым наследником-соправителем, провалилась. Теперь враги Петра, и внутренние, и внешние, выбрали иной путь: не открытую конфронтацию через претендента на трон, а тайную диверсию, направленную на уничтожение самого царя-реформатора. Убрать солнце, чтобы погрузить всё в привычную, удобную для них тьму. Похоже, Фламанд был не самостоятельным игроком, а лишь проводником этой стратегии. Английский алхимик Фламанд и его ложа «Просвещённые Близнецы», о которой говорилось в досье, были техническими исполнителями и связью с внешними силами.

Денис закрыл папку. Вышел на воздух во двор. Руки его слегка дрожали. Нужна была передышка. Он не чувствовал праведного гнева или жажды мести. Он чувствовал тяжесть. Невыносимую тяжесть понимания. Он был песчинкой в жерновах истории, но от его стойкости, от его ума теперь зависело, провернутся ли эти жернова в нужную сторону.

Вернувшись в горницу, он увидел, что Дуняша не спит. Она сидела на лавке, завернувшись в большой платок, и смотрела на него большими, печальными глазами.

– Всё? – тихо спросила она.

– Почти всё, – ответил Денис, садясь рядом. Он чувствовал ледяную усталость во всех костях. – Теперь я знаю. Знаю, за что мы боремся. И какую цену заплатили те, кто боролся до нас.

– И какая же была цена?

– Сын. Собственный сын государя. И душа, наверное. Чтобы страна могла идти вперёд, а не пятиться назад.

Он рассказал ей. Не всё, не про тонкости подкупа и психологической игры, но про суть: про царевича-изменника, про войну за будущее России, про то, что их нынешние враги – это те же силы, что поддерживали Алексея, только теперь они действуют тайно.

– И что же нам делать? – спросила Дуняша, в её голосе не было страха, только решимость.

– То, что должны, – сказал Денис, глядя на тлеющие угли в печи. – Если они убьют государя, всё, что строил Пётр Алексеевич, рухнет в одночасье. Вернутся старые порядки. Закроются верфи, распустят флот, учёных разгонят. И наша с тобой жизнь, жизнь Алёши… она станет другой. Не такой свободной. Мы будем снова принадлежать не себе, а какому-нибудь князю, как скот. И никакой службой, никакой смекалкой этого будет не изменить. Они так и хотят. Вернуть время вспять.

Денис повернулся к ней, и в его глазах горел огонь, что зажигается, когда исчезают последние сомнения.

– Поэтому мы будем драться. Не за царя даже. За будущее. За то, чтобы наш сын мог сам выбирать, кем ему быть – офицером, купцом, учёным. За эту возможность и льётся кровь. И мы теперь часть этого. Понимаешь?

Дуняша долго смотрела на него, потом медленно кивнула. Она взяла его руку и прижала к своей щеке. Рука была холодной.

– Понимаю. Значит, будем драться. До конца.

Через три дня Денис уже обнимал Пашку, который после освобождения из острога уже мог ходить, опираясь на палку. Его со всеми предосторожностями привез Леонтий. Радости Дуни не было конца, она наготовила брату угощений, словно на артель.

Калмыков не стал грузить его всем объёмом ужасающей информации. Он сказал просто и ясно:

– Павел, дело, которое мы ведём, оказалось больше, чем мы думали. Те люди, что охотятся за нами и что хотят навредить государю, – они не простые злодеи. За ними стоят большие силы, те самые, что несколько лет назад пытались посадить на трон другого царя, который всё бы отменил. Понимаешь? Мы имеем дело с изменой всего старого мира новому. И если мы проиграем, этот старый мир вернётся и всех нас, таких, как мы, сметёт. Твоя работа теперь важнее, чем когда-либо. Нам нужны не просто слухи. Нам нужно найти связь. Связь между нашими врагами здесь, в Архангельске, и теми, кто за морем. Ищи подозрительных людей. Ищи странные разговоры об алхимии, о философии, о «великих переустройствах». Ищи след англичан.

Пашка слушал, серьёзный и сосредоточенный. Его простоватое лицо стало твёрдым.

– Понял, братец Денис. Спасибо, что из острога вытащили! Не подведу. Искать буду.

Денис кивнул, вышел из дома на крыльцо. Ветер свистел в ветвях деревьев, гнал по небу рваные тучи. Где-то там, за этим серым горизонтом, в бушующем море, мог уже идти на всех парусах корабль, что вёз новое оружие в старой войне. Денис сжал кулаки. Он был готов. С этого дня оружием Калмыкова стали: терпение, наблюдательность, верная жена, преданный друг и холодная, выстраданная ясность понимания происходящего.