Ночь их побега выдалась долгой и холодной. Старая лодчонка Пашки, протекающая и неуклюжая, всё же унесла их в темноту, скользя по чёрной глади малой протоки, пока не упёрлась в заросший тростником и корявыми ивами низкий берег на противоположной стороне Двины. Здесь, в полной, немой темноте, они и провели остаток ночи, зарывшись в груду прелого сена в полуразвалившемся промысловом сарае. Денис не спал ни минуты, прислушиваясь к каждому шороху с реки, сжимая рукоять кортика. Дуняша дремала, прижавшись к нему, но её сон был тревожным, прерывистым. Он с благодарностью подумал: «Настоящая крепость строится не из гранита, а из тишины меж двух близких душ…»

На рассвете, как только серый свет начал пробиваться сквозь щели рассохшихся досок сарая, они двинулись дальше, вглубь поморской земли, следуя скупым указаниям Пашки: «Идите на северо-восток, по солнцу. Увидите три высоких кедра на бугре – за ними тропа к тоне Фёдора Строгального. Скажите, от Павла Красина».

Они шли весь день. Мёрзлая поморская земля под ногами была плотной, упругой подушкой из мха, хвои и пожухлых кустиков. Воздух, резкий и чистый, пах прелой листвой, далёким дымом и неумолимо приближающейся зимой. Знакомый до боли архангельский дух солёного ветра и гниющей рыбы остался позади, сменившись иными, глубокими, древними запахами леса и камня. Дорог не было вовсе, лишь звериные тропы, петляющие между валунами, покрытыми толстыми шубами изумрудного мха, и чахлыми берёзами, давно сбросившими листву. Изредка попадались покосившиеся кресты на забытых могильниках или груды камней-сейдов, молчаливых свидетелей времён, когда по этим краям ходила ещё «лопь» – саамы. Дуняша шла легко, её крепкие девичьи ноги, привыкшие к холмам и кочкам, не спотыкались о корни. Денис же, моряк, чувствовал себя не совсем неуверенно на этой зыбкой, неровной почве; каждый шаг требовал внимания, отвлекая его от обзора местности.

К полудню они вышли к берегу узкой, стремительной протоки, связывающей цепочку небольших, тёмных озёр. И вот тогда, среди полного, казалось бы, безлюдья, они услышали стук – не птицы, а человека. Размеренный, твёрдый стук топора по дереву. За поворотом, на небольшой песчаной косе, открылась картина, остановившая их на мгновение. Трое мужчин с засученными по локоть рукавами, возились у борта вытащенной на берег ладьи. Это была не утлая рыбацкая посудина, а настоящий поморский карбас, с высоко загнутым носом и кормой, способный ходить по суровым водам Горла Белого моря. Один из мужиков, седой, с лицом, как дублённая на ветру и солёной воде кожа, тесал топором новую кокору – деталь набора. Двое других конопатили щели паклей, пропитанной смолой, терпкий запах которой нёсся по ветру. Рядом дымился небольшой костёр, над ним на треноге висел почерневший медный котелок.

– Люди добрые, – окликнул Денис, стараясь, чтобы голос не дрогнул, но и не звучал властно.

Седой мужик поднял голову, не прекращая работы. Глаза его, узкие, пронзительные, как у кречета, оценивающе скользнули по ним обоим, задержавшись на грязном офицерском плаще Дениса и на испуганном, но твёрдом лице Дуняши.

– Добрыми небылицами сыт не будешь, – проговорил он хрипловатым голосом. – Со столбовой дороги, что ль? Иль с города?

– С Архангельска, – честно ответил Денис, делая шаг вперёд. – Мы к тоне Фёдора Строгального путь держим. От Павла Красина.

Имя подействовало. Топор замер в воздухе. Старик медленно выпрямился, положил инструмент на борт карбаса и, вытерев ладони о грубые порты, подошёл ближе.

– Пашка… – протянул он, и в голосе его появились ноты не то тревоги, не то понимания. – Так. Слыхал я, шуму в городе из-за него было. И про мичмана одного, што не наших кровей… Слыхал.

Он помолчал, снова оглядывая Дениса, но теперь уже взгляд его был иным – не враждебным, а изучающим, взвешивающим.

– Я и есть тот мичман, – тихо сказал Денис. – Денис Калмыков. А это – Евдокия, сестра Павла. Нам нужен кров. Ненадолго.

– Фёдор Строгальный – это я, – отозвался старик. – А тоня моя – вон там, за мысом. – Он кивнул в сторону, где из-за сосен виднелся дымок более основательный, чем от их костерка. – Кров дам. Хлеб дам. А вот ответ дай: за тобой идут? И за девицей этой?

– Идут, – без утайки признался Денис. – Люди в кафтанах, не здешние. Им нужен я.

– И за ней тоже? Она зачем здесь? – ткнул Фёдор пальцем с кривым, пожелтевшим ногтем в сторону Дуняши.

– Затем, что она со мной. Чтобы через неё меня не взять.

Фёдор что-то негромко, с присвистом, выговорил себе под нос, глядя на воду. Потом плюнул.

– Ладно. Раз Пашка заслал – значит, свои. У нас на тонях свои законы: чужой беде не рады, но и со двора не гонят, коли человек в лихе. Пойдём. Только смотри – ни шуму, ни лишних глаз. Ты, мичман, на море ходишь?

– Хожу, – кивнул Денис.

– Ну, хоть это к твоей пользе. А то рукам нашим, поморским, городские да барские замашки – что козе балалайка. Пойдём, говорю.

Тоня Фёдора Аникича оказалась не избушкой, а небольшим, но крепким подворьем: низкая, приземистая изба-пятистенок из мощных, почерневших от времени брёвен, приземистая банька по-чёрному, сарай для снастей и неводов, да небольшой загон для оленя. Всё было сложено основательно, без суеты, с расчётом пережить любую пургу и морозы. Стояло подворье на самом берегу длинного, узкого озера, вода в котором даже в этот пасмурный день отливала глубоким, свинцово-синим цветом. За озером стояла стена нетронутого, векового леса – «урмана», как назвал его Фёдор. Тишина стояла такая, что звенело в ушах, нарушаемая лишь криком пролетающей гагары да плеском рыбы у берега.

Хозяйкой избы оказалась Агриппина, жена Фёдора, женщина лет пятидесяти, сухая, быстрая, с лицом, испещрённым морщинами, но с удивительно ясными, светлыми глазами. Узнав, в чём дело, она не ахнула, не запричитала, а лишь кивнула, будто приняла на хранение ещё один мешок соли или вяленой рыбы.

– Место есть, – коротко сказала она. – В горнице, за занавеской. Девицу ко мне, в женскую половину, на печь – греться. Ишь, вона. Продрогла вся.

Дуняша, смущённая, но благодарная, молча последовала за ней. Денис же остался с Фёдором на улице. Старик взял два обрубка дерева, дал один Денису, и они сели на завалинке, под низко нависавшим свесом кровли.

– Теперь говори, да не тая, – начал Фёдор, доставая из-за пазухи кисет с махоркой. – Какое такое дело за тобой, что из города гонят? Пашка в чести у нас был, работяга хоть куда, но горяч. Не из-за него влип ли?

Денис, чувствуя в этом человеке не просто хозяина их временного приюта, но и потенциального союзника, решился на частичную правду. Он рассказал не про заговор, а про то, что нажил врагов среди сильных людей в Архангельске – купцов, что связаны с иноземцами, из-за своей принципиальности в службе. Что его оклеветали, хотели упечь, и Пашка заступился, из-за чего теперь и сам в беде.

– Купцы… поди, Еремеевы да компания, – хмыкнул Фёдор, выпуская струйку едкого дыма. – Пётр-государь им путь открыл, а они, гады, как падаль на рану, набросились. Корабли наши по их милости на заграничные гвозди собирают. Лес губят лучший – мачтовый! В Кеми, на Выге, знаешь, какие боры стояли? Как свечки! Теперь пни одни. В Архангельск гонят, а оттуда – к немцам и англичанам. Чтоб им пусто было. Так ты им, значит, поперёк горла встал?

– Встал, – подтвердил Денис.

– Ну, раз так… – Фёдор задумался. – Прятать тебя – дело нехитрое. Тут, на тонях, верст на двести кругом – ни начальства, ни писарей. Одни свои. Но долго ли просидишь? Мужик ты молодой, дело, видать, у тебя есть. Отсиживаться – не твой путь, читаю я по глазам.

– Мой путь – назад, в город, – твёрдо сказал Денис. – Но не с пустыми руками. Чтобы врага бить, нужно знать, куда и с какой силой ударить. Я слеп сейчас.

Фёдор Аникич внимательно посмотрел на него, потом встал.

– Ладно. Первым делом – облик смени. Одежду. Вид у тебя хоть и замаранный, но всё барский, офицерский. Агриппина! – крикнул он в сенцы. – Достань-ка одёжу покойного Микитки. Ростом в него мичман.

Изба внутри поразила Дениса своей строгой, ладной уютностью и чистотой. Полы были тщательно выскоблены с песком, стены – тёмные от времени и дыма, но без паутины. В красном углу – литые медные складни и вырезанный из дерева голубь – символ Святого Духа. Пахло хлебом, сушёным иван-чаем и дымком от печи-каменки, которая занимала добрую четверть горницы. Агриппина, достав из большого сундука поношенный, но добротный зипун из грубого домотканого сукна и простые порты, подала их Денису.

– Снимай свой мундир-то, спрячем. В нём тебя за версту видать.

Переодевшись, Денис почувствовал себя иным – не мичманом, а таким же простым человеком, как эти люди на своей суровой земле. Одежда пахла дымом и полынью. Дуняша, уже отогревшаяся на печи, смотрела на него, на её лице промелькнуло что-то вроде улыбки.

Вечером они сидели за общим столом, ели уху из только что пойманной озёрной щуки с ячневой крупой, заедая толстыми ломтями чёрного, кисловатого хлеба. Фёдор, слегка разморившись после еды, разговорился.

– Ты, мичман, про море, поди, всё знаешь? По картам ходишь, по секстану?

– Учился в Англии штурманскому делу, – осторожно подтвердил Денис.

– В Англии! – Фёдор свистнул. – Дело. А по звёздам нашим, по приметам, по течению в Горле – сладишь?

– Нет, – честно признался Денис. – Этому не учили.

– Вот то-то и оно, – покачал головой старик. – Наука наукой, а без нашей, поморской, сметки в Белом море – как слепой щенок. Вон, – он кивнул на стену, где висела странная, на первый взгляд, доска с нарезками и зарубками. – Это мне вместо книг. По ней и сроки хода рыбы знаю, и погоду на неделю вперёд, и когда в Кандалакшскую губу за треской идти. Ты думаешь, Пётр-государь флот свой откуда строил? Из наших лесов – мачты, а из наших же голов – первые капитаны. Поморы ещё при батюшке его, Алексее Михайловиче, на стругах в Соловки ходили, а то и дальше, на Грумант, в Шпицберген. Мы море как поле пашем, из поколения в поколение. А ноне… ноне всё на заморский лад.

В его голосе прозвучала не злоба, а глубокая, усталая горечь человека, который видит, как привычный, выверенный веками мир уходит, сменяясь чем-то новым, шумным и непонятным. Денис слушал, и ему открывалась другая Россия – не петербургская, с её ассамблеями и указами, и не архангельская, с её конторами и кабаками, а тихая, могучая, живущая по своим незыблемым законам, дарованным не царём, а самой природой. И эта Россия, он чувствовал, могла стать для него не только укрытием, но и опорой.

На следующий день, когда Денис вышел на утренний воздух, его ждал Фёдор Аникич с топором в руках.

– Ну что, мичман-переодетый, будешь без дела киснуть? Или поможешь карбас ладить. Руки, небось, не из барских?

Работа затянула его с головой. Оказалось, что держать топор и струг, понимать направление волокон в древесине, чувствовать, как должна лечь новая кокора, чтобы держала наволок волны, – это не менее сложная и точная наука, чем навигация. Мускулы горели, мозоли натирались, но в этой усталости была какая-то здоровая, очищающая простота. Фёдор, наблюдая за его старательными, но неумелыми движениями, изредка бросал короткие замечания: «Не режь, а скобли!», «Держи под лад, против волокна!» – и постепенно Денис начал схватывать суть.

Дуняша же тем временем влилась в женский круг, который оказался не менее важным, чем мужские дела на берегу. Агриппина и две соседки, пришедшие «на огонёк», не терзали её расспросами, а приняли как свою. Они вместе чесали лён, пряли куделю.

Под мерный гул веретён Дуняша слушала просто разговоры, а поток живой, бесхитростной мудрости: какие травы собирать поздней осенью для заговора от лихорадки, как в полёте гаги узреть приближение шторма, как вышить на рубахе знак-оберег, чтобы свой мужик с моря вернулся. Это был целый мир. Глубокий и таинственный. Однажды, когда женщины разговорились о старине, о «карельских детях», что жили здесь до новгородцев и поморов, Агриппина, кивнув на Дуняшу, сказала:

– У тебя, дитятко, взгляд твёрдый, но в сердце тревога. Беда за тобой ходит. Вижу я.

– Есть такое, – тихо согласилась Дуняша.

– Нужен тебе корень, – решительно сказала старуха. – Не простой, а тот, что на каменных грядах растёт, между мхами. Ладанкой зовём. Собирать его надо на убывающей луне, с особыми словами. Он покой даёт и ясность уму. Я тебе место укажу.

И Дуняша, не удивляясь, приняла это. В её сознании, отточенном жизнью у моря, где суеверие и практический расчёт шли рука об руку, это не противоречило той тайной войне, в которую она ввязалась с Денисом. Это было ещё одно оружие, ещё один щит.

Вечером, сидя уже вдвоём на его половине за грубой холщовой занавеской, они наконец смогли поговорить. Денис рассказывал о карбасе, о том, как Фёдор показал ему ещё один древний способ вязать морской узел, который не разойдётся даже в шторм. Дуняша – о травах, о знаках на вышивке, которые, как она заметила, отдалённо напоминали некоторые завитушки в шифре Фламанда, только были проще.

– Здесь иначе думается, – тихо сказала она, глядя на огонёк лучины. – Там, в городе, всё как в тумане: враг невидимый, сети, опасность за каждым углом. А здесь… Здесь враг – это мороз да голод. Или шторм. Всё ясно. И бороться с этим можно – тёплой одеждой, запасом еды, ладно построенным судном.

– Ты права, – задумчиво ответил Денис. – Здесь другая правда. Но моя битва – не здесь. Мы можем отсидеться зиму, может, и две. Но тогда они могут победить. Их замысел… их «Делание», как говорил Фламанд… оно продолжится. Без нас.

Он помолчал, глядя на её лицо, озарённое дрожащим светом.

– Дуняша… Сегодня, когда я тесал кокору, я думал… О нас. О будущем.

Она подняла на него свои лучисто-синие глаза. Улыбнулась.

– И к каким же мыслям ты пришёл?

– К тем, что бежать и прятаться – это не путь. Это – остановка. У меня есть долг. Перед государем, перед службой… Но теперь есть долг и перед тобой. И… – Он запнулся, впервые произнося это вслух. – И перед тем, кто, возможно, уже скоро будет с нами.

Дуняша замерла. Потом медленно, как бы не веря своим ушам, положила руку ему на рукав.

– Ты… ты догадался?

– Догадался, – он накрыл её руку своей. – По глазам твоим. По усталости непривычной. Сколько срок уже?

– Три месяца. Четвёртый уже, – прошептала она, и в её голосе смешались страх и странная, торжественная радость. – Я боялась сказать, пока опасность была…

– Больше не бойся, – твёрдо сказал Денис. Его голос приобрёл новую, незнакомую прежде основательность. – Это меняет всё. Теперь я воюю не только за честь мундира. Я воюю за наше будущее. За его будущее. – Он посмотрел ей прямо в глаза. – Но чтобы победить, мне нужен план. И помощь. Помощь вот этой земли, этих людей. Фёдор не просто старик-помор. Он – голос и уши здешних мест, всего берега. Через него можно узнать всё, что идёт через Архангельск и округу, не появляясь там.

В его голове, отдохнувшей от постоянного страха и напряжения, начали складываться контуры новой стратегии. Он не мог больше быть пешкой и объектом охоты. Он должен был стать кем-то другим. Частью этого мира. А для этого нужно было заслужить доверие делом.

– Завтра, – сказал он, – я попрошу Фёдора взять меня с собой на озеро, ставить сети. Нужно учиться. Нужно стать своим.

Дуняша кивнула, и в её взгляде он увидел не просто согласие, а стальную волю. Она теперь была не только его женщиной, ждущей спасения. Она была его союзником, его тылом. И вместе они должны стать крепостью, которую с наскока не возьмёшь.

В ту ночь Денис впервые за многие недели уснул не чутким, прерывистым сном загнанного зверя, а глубоким, тяжёлым сном уставшего за день работника. За стеной, в женской половине, Агриппина, положив руку на лоб дремавшей Дуняши, что-то тихо прошептала – старые, полузабытые слова, заговор на добрый час и будущие лёгкие роды. Мир тони, древний и неторопливый, принял их, укрыл от бурь большого мира. Но тишина эта была обманчива. Она была лишь паузой, за которой последует нечто новое и решительное. И Денис, даже во сне, чувствовал это. Его рука, привыкшая сжимать рукоять кортика, теперь лежала расслабленно, но готова была в любой миг снова схватиться за оружие. Его битва была отложена, но не окончена.