Туман над Невой в тот день рассеялся к полудню, уступив место редкому для конца сентября солнцу, которое светило с бледного, высокого неба, не грея, но играя на золотом шпиле Петропавловской крепости и в бесчисленных лужах многих дорог новой столицы, разбитых частой ездой.

Летний сад, любимое детище государя, встречал гостей неестественной, почти театральной тишиной, нарушаемой лишь шелестом опадающей листвы, далекой дробью барабана с Адмиралтейского луга и приглушенным гомоном, струившимся из-за ограды. Сюда, по личному указу, сошлись на первую в этом сезоне ассамблею все избранные – те, кому дозволено было видеть государя не только на параде или в кабинетах, но и в часы досуга.

Атмосфера в саду, несмотря на позднюю пору, была оживленной. Дорожки усыпали свежим желтым песком, подстриженные липы и клёны стояли в строгих шпалерах, а в крытых аллеях-берсо пылали жаровни, отгоняя сырость и распространяя тонкий аромат жженой можжевеловой щепы. Запахи смешивались: пряный дым, влажная земля, увядающая зелень и тяжелые, чувственные духи – амбра, мускус, жасминное масло, – которые источали нарядные дамы, чьи фигуры мелькали среди зелени, подобно экзотическим птицам.

Общество действительно представляло собой пеструю смесь, немыслимую ещё десять лет назад. Здесь, рядом с потомственным боярином в длиннополом, хоть и нового образца, кафтане из венецианского бархата, стоял, раскуривая глиняную трубку, немец-инженер в простом суконном камзоле, залихватски заломленном картузе и грубых сапогах. Молодой щеголь, «петровский птенец» в обтягивающих ноги чулках и узких башмаках с эффектными пряжками оживленно спорил о преимуществах голландского такелажа с загорелым, обветренным капитаном бомбардирской роты. Царь ценил не родословную, а пользу. И в этом был ужас для одних и величайшая милость для других.

Дамы, стараясь превзойти друг друга в следовании парижским модам, всё же не могли скрыть некоторой скованности: корсеты были перетянуты слишком туго, фижмы сидели неловко, а высокие, напудренные парики с шиньонами и локонами выглядели вычурными на фоне незамысловатой северной природы.

В центре всеобщего, хотя и сдержанного внимания, медленно прохаживался сам государь. Петр Алексеевич был, как всегда, в простом темно-зеленом мундире лейб-гвардии Преображенского полка, без каких-либо орденов, лишь с офицерским серебряным горжетом на груди. Парика он не носил, и его собственные, густые светло-каштановые волосы, коротко остриженные, были слегка взъерошены. Лицо со следами усталости и недавней лихорадки, в этот момент было оживлено интересом. Он что-то объяснял небольшой группе, состоящей из корабельного мастера Федосея Скляева, архитектора Доменико Трезини и своего старого соратника, графа Федора Апраксина, широко размахивая руками, привыкшими держать и топор, перо и штурвал. Его громкий, ироничный голос, пересыпанный голландскими и немецкими словечками, время от времени покрывал общий гул.

Рядом с государем, подобно тени, если тень способна быть ослепительной, двигался Александр Данилович. Светлейший князь Меншиков был облачен в кафтан из золотой парчи, шитый серебряными нитями и усаженный мелкими, но чистейшей воды бриллиантами. Парик его был самым высоким и пышным в саду, напудренным до эталонной белизны. Его лицо, с живыми, быстрыми глазами и хищным, тонким носом, выражало полнейшую, почти собачью преданность, но в каждом жесте, в каждом повороте головы сквозила полная уверенность в своем праве находиться рядом с государем. Он ловил каждое слово Петра, кивал, вставлял вовремя почтительные реплики, а взгляд его постоянно скользил по толпе, оценивая, вычисляя, отмечая.

И взгляд этот, как и взгляд многих присутствующих, время от времени с легкой усмешкой останавливался на одной особе. Она стояла несколько в стороне от основной группы, у мраморной копии античной Венеры, недавно привезенной из Италии. Княжна Мария Дмитриевна Кантемир. Двадцатилетняя дочь молдавского господаря, бежавшего в Россию, сестра юноши Антиоха, уже славившегося своими стихами. Её называли при дворе «заносчивой гречанкой» – и в этом прозвище звучала и насмешка над происхождением, и скрытое уважение к необычной образованности, и тонкий яд зависти. Она не была красавицей в принятом смысле: лицо её было смугловатым, черты – крупными, решительными, не по-девичьи. Но в больших, темных, как спелые маслины, глазах светился редкий для женщин высшего круга ум – острый, насмешливый, начитанный. Она была одета сравнительно скромно, по последней константинопольской моде: платье из тяжелого лилового шелка без обилия кружев, с высоким, закрывающим шею воротником, и легкая, парчовая накидка-ферязь. Её тёмные волосы не были убраны в сложную башню из локонов, а гладко зачесаны назад и собраны на затылке, что лишь подчеркивало благородную линию лба и шеи. Она слушала, как её брат что-то оживленно рассказывал небольшому кружку молодежи, и улыбалась сдержанной, немного отстраненной улыбкой.

Именно в этот момент Меншиков, уловив некоторую паузу в разговоре государя, сделал легкий, почти танцующий шаг вперед и возвысил голос, обращаясь, казалось, ко всем сразу:

– Ах, государь! Совсем запамятовал в суете! Зришь на творения рук твоих, на сей рай земной, и голова идет кругом! Позволь представить взору твоему и всей честной компании диво дивное, одну редкость древнюю!

Петр обернулся, нахмурив густые брови от неожиданности, но в глазах его зажегся знакомый всем огонек любопытства к любой диковинке, технической или природной.

– Что еще там, Алексашка? Опять какую-нибудь двухголовую зверушку из своей мызы привез?

– Куда там, батюшка! – Меншиков рассмеялся подобострастным, заливистым смехом. – Сия вещица посерьезнее будет! Из самой глубины древности! От фараонов, можно сказать!

Театральным, отработанным жестом он извлек из глубокого кармана своего блистательного кафтана небольшой футляр, обитый дорогим бархатом цвета старого вина. Раскрыв его, он поднес к государю. На тёмном фоне лежал браслет.

«Девять глаз Ибиса». Он казался тёмно-зелёным, почти чёрным в тени, но когда луч бледного солнца упал на него, в глубине камней проснулись золотистые, огненные прожилки, и сам металл оправы – не светлое серебро, а какое-то тусклое, матовое, покрытое тончайшей патиной веков – засветился изнутри холодным, мертвенным светом. Работа была удивительно тонкой и странной: замысловатый узор, вплетался в девять овальных гнезд, в которых покоились камни. От него веяло не просто древностью, а чем-то глубоко чуждым, нездешним.

– Что за штуковина? – Петр, забыв на мгновение обо всех, взял браслет в свою большую, покрытую мозолями и шрамами руку. Его пальцы, привыкшие чувствовать вес ядра или резьбу по дереву, оценивающе сжали металл. – Тяжелый. Не наше литье. Чужеземное. Старое, очень старое. Откуда?

– Презент. Подношение тебе, государь! – Меншиков расцвел, видя интерес. – От некоего владетеля из земель африканских, что лежат за морем Средиземным. Через выдающихся аглицких учёных. Мол, наслышаны о величии и учёности, Петра Алексеевича, императора Всероссийского! И преподносят сей древний талисман в знак почтения, в надежде на милость и покровительство твое в будущем. Доставлен с оказией через Архангельск, от тамошнего… морского чина.

Петр покрутил браслет, поднес близко к глазам, разглядывая работу.

– Любопытно. Форма не нубийская… скорее египетская, … Ибис, говоришь? Птица священная. Но зачем мне сей талисман? У нас своих святынь достаточно. Однако работа достойная. Музеуму в Кунсткамере бы подошла.

– Позволь, батюшка, не в музей! – живо воскликнул Меншиков, ловя момент. – Сия вещь создана украшать, а не пылиться на полке! Осчастливь кого-либо из присутствующих красавиц сим древним сокровищем! Пусть видят иноземные посланцы и свои вельможи, какие дары несут к стопам твоим от самых краев света!

Пётр задумался на мгновение, его взгляд, прямой и тяжелый, скользнул по женским лицам. Многие дамы замерли в надежде, потупив взоры или, наоборот, смело глядя на него. Взгляд его прошел мимо пышных, румяных щеголих, мимо юных девиц, трепещущих от волнения, и остановился на смуглом лице с большими, умными глазами, которые смотрели на него без подобострастия, но с тихим, внутренним светом.

– Кантемировна! Подойди-ка сюда, гречанка наша гордая! – крикнул он, и в его голосе прозвучала не грубость, а некая фамильярная теплота.

Мария Дмитриевна не смутилась, не засуетилась. Она сделала несколько спокойных, плавных шагов, и её темное платье выгодно оттенило бледные, вычурные наряды других дам. Она сделала неглубокий, но изящный реверанс.

– Государь.

– Нравится тебе сия безделушка? – Петр протянул ей браслет.

Она взяла его. Тяжесть металла заставила её руку чуть дрогнуть. Она рассмотрела браслет, и в глазах мелькнуло не восхищение, а интерес ко всему новому и необычному, который так ценил в ней Петр.

– Работа удивительная, Ваше Величество. Чувствуется рука древнего мастера, вдохновленного иной культурой, иными богами. Это не украшение, это… символ. Или инструмент.

– Инструмент? Для чего? – сразу оживился Пётр.

– Не могу знать. Лишь предположение. Возможно, для ритуалов, давно забытых. Камни подобраны не для красоты – они темны, они вбирают свет, а не излучают его. – Она на мгновение прикоснулась подушечкой пальца к гладкой, холодной поверхности одного из «глаз». – Он странный. И прекрасный в своей странности…

– Ну, так носи на здоровье, – Пётр махнул рукой, как бы отгоняя мистические флюиды. – Пусть щеголяет наша ученая гречанка перед всем светом. Да напоминает, что и России есть, что перенять у древних, кроме руин.

Он надел браслет ей на тонкое запястье сам. Застежка щелкнула с тихим, сухим звуком. Металл, холодный как лед, обхватил её кожу. Мария снова присела в реверанс, но чувство легкой, непонятной тревоги не оставляло её. Браслет был не просто тяжел. Он был… неудобен. Чужд.

Весь остаток дня браслет «Девять глаз Ибиса» был в центре внимания. Его рассматривали, его обсуждали. Многие дамы подходили к Марии с лицемерными поздравлениями, но в глазах горела неприкрытая зависть. Этой гордячке, «гречанке» повезло – сам государь публично оказал ей милость. Некоторые суеверные дамы шептались, мол, вещь, наверное, с могилы, что она несет проклятие фараонов, и такие дары не приносят добра. А сам Пётр, вскоре увлеченный спором о новом типе галер, уже забыл о подарке.

Меншиков же, наблюдая за Марией, носившей браслет, потирал руки с довольным видом: его маленький спектакль удался, диковинка отвлекла государя, а подарок достался от царя нейтральной, ни с кем не связанной особе, что снимало с него возможные подозрения в интригах среди знатных русских фамилий.

Мария Кантемир носила браслет всю ассамблею. Сначала холод металла был неприятен, потом тело согрело его, но ощущение странности не проходило. Ей казалось, что тяжесть на запястье тянет её вниз, что тёмные камни следят за ней.

Поздно вечером, вернувшись в скромные покои, которые ей с братом выделили во дворце князя Меншикова, она с облегчением расстегнула хитрую застежку. Браслет со звоном упал на туалетный столик из орехового дерева, рядом с серебряным зеркальцем и шкатулкой для украшений. Она хотела убрать его, но усталость взяла свое. Оставив его лежать на месте, она села за столик и быстрым, уверенным почерком, достойным писца, набросала несколько строк – ответ на письмо отца, который интересовался её жизнью при дворе. Закончив, она сложила листок, но, не найдя под рукой песочницы, чтобы просушить чернила, на мгновение придавила его тяжелым презентом царя. Потом, позвав горничную и отдав письмо для отправки, на время забыла о браслете.

***

Прошла неделя. Неделя, в течение которой слух о диковинном браслете и милости государя к «гречанке», к этой заносчивой гордячке уже облетел весь Петербург. Мария чувствовала себя неважно: легкое недомогание, головная боль, непривычная слабость. Она списывала это на сырую погоду и напряжение жизни при дворе. Браслет она больше не надевала. Он лежал на том же столике, и служанка, убирающая комнаты, боязливо обходила его стороной, шепча, что вещь «с глазищами» недобро смотрит на неё.

На восьмой день, рано утром, горничная, войдя в опочивальню с кувшином теплой воды для умывания, замерла на пороге. Княжна обычно вставала с первыми лучами, чтобы почитать или заняться переводами. Сейчас она лежала рядом с кроватью неподвижно, лицом к потолку. И эта неподвижность была слишком совершенной, окаменевшей. Подойдя ближе, горничная вскрикнула и выронила кувшин. Фарфор разбился с оглушительным звоном. Осколки разлетелись по полу вдоль лужицы воды, похожей на звезду с девятью лучами.

Лицо Марии Дмитриевны Кантемир было искажено не выражением боли, а гримасой безмолвного, леденящего ужаса. Глаза были широко открытыми и остекленевшими. А её рот полуоткрыт, как будто она пыталась вдохнуть или крикнуть в последний миг. Пальцы одной руки судорожно впились в складки шелкового покрывала, другая рука была безвольно откинута. На её бледном, почти синем запястье, словно приросший к коже, тускло сиял браслет «Девять глаз Ибиса». Зелёные камни казались теперь еще темнее, поглощая утренний свет. А из-под запястья выглядывал уголок бумаги или письма.

В комнате стоял странный, сладковато-горький запах, напоминавший миндаль и испорченные яблоки, – запах, которого здесь раньше не бывало. Горничная, обезумев от страха, выбежала из комнаты с воплями.

В покои, ещё хранившие следы недавней жизни, государь вошел спустя два часа. Он был без мундира, в простой одежде и плаще, накинутом на плечи, лицо его было серо от бессонной ночи, проведенной над чертежами, и внезапного известия о трагедии. Он молча подошел к ложу, долго смотрел на мёртвое лицо молодой женщины, в котором всё еще читался отпечаток ума и силы. В его глазах не было ни горя, ни нежности – лишь холодная, сосредоточенная ярость и вопрос. Потом его взгляд упал на браслет. Он наклонился и снял его с запястья. Кожа под ним была бледной, с легким, странным красноватым отливом. Из-под руки девушки выпал сложенный листок. Петр поднял его, развернул. Он ожидал увидеть признание, угрозу, любовную записку. Но перед ним были лишь аккуратные строчки – обычное, почти деловое письмо отцу, без единого намека на тайну.

Однако уголок листа, тот, что ранее был придавлен браслетом, был испещрен странными, абсолютно нечитаемыми значками: не буквами, не цифрами, а мелкими геометрическими символами, точками и черточками, расположенными в строгом порядке, в виде квадрата.

Тишина в опочивальне стала густой и давящей. Пётр медленно поднял глаза и уставился на Меншикова, который уже стоял у порога, бледный как полотно, с лицом, на котором застыл неподдельный, животный страх – страх не только за девушку, но и за себя.

– Александр Данилыч, – прозвучал голос государя, тихий, ровный и оттого в тысячу раз страшнее обычного гнева. – Где тот, кто принес сей браслет? Где человек, с чьих рук ты принял эту… штуковину?

Меншиков попытался что-то сказать, но лишь беспомощно пошевелил губами. Пётр не спускал с него ледяного взгляда.

– Я жду ответа, светлейший. Сей негодяй должен быть найден и доставлен. Немедленно!