Денис часто вспоминал те месяцы обучения в Петербурге, в редкие моменты отдыха он поражался однообразию погоды. Она казалась ему слякотной и тоскливой. Липкая серая мгла, поднявшаяся с болот и каналов, висела над городом, не давая просохнуть ни бревенчатым мосткам, ни человеческим душам. Да, Денис провёл её в стенах, которые уже успели стать ему отвратительно знакомыми, – в одном из казематов Тайной канцелярии, размещавшейся тогда в глухих каморах Петропавловской крепости. Пока он был подследственным и «прикомандированным к розыску» – полуарестантом, учеником и помощником, чью судьбу решит исход всего дела, порученного ему.

Спустя четыре месяца его новым временным начальником стал гвардии капитан-поручик Григорий Селунский – человек лет тридцати пяти, с лицом, на котором привычка к бесстрастности боролась с признаками хронического недосыпа и нервного перенапряжения. Он принадлежал к особой касте – офицеров «майорских» следственных канцелярий, новой, созданной самим государем структуры. В его кабинете, расположенном в одноэтажном каменном здании близ Адмиралтейства, пахло сухим пергаментом, дешёвой свечной сажей и крепким табаком. На столе, заваленном свитками и рапортами, лежала чернильница в виде медвежонка и тяжёлая печать с двуглавым орлом – инструменты новой, бумажной войны, которую Пётр объявил казнокрадам и изменникам.

– Садись, Калмыков, – сказал Селунский в первый день, не глядя на него, изучая какую-то ведомость. – . Государь соизволил приказать, дабы ты не гнил в яме, а приносил пользу. Ты теперь при мне. Будешь переписывать показания, сводить суммы, искать нестыковки в счетных книгах. Твоя голова, говорят, к цифрам способна. Докажи.

– Капитан, я… – начал было Денис.

– Я ничего не спрашивал, – холодно прервал его Селунский, подняв, наконец, глаза. В них не было ни злобы, ни любопытства – лишь усталая сосредоточенность часового на посту. – Здесь не флот, где нужно «есть!» кричать. Здесь тишина. И точность. Одна описка, одна неверная цифра – и приговор могут вынести не тому, кому надо. И нам с тобой – за нерадение. Понял?

С этого начались их странные, вынужденные рабочие будни. Иногда единственный путь к свету лежит через самое густое подполье. Денис, сидя на табурете в углу, скрипел пером, переводя на чистовик каракули подьячих, заполнял бесконечные таблицы о движении товаров через порт за последние пять лет. Селунский молча работал, изредка бросая короткие, точные указания. Иногда его вызывали – и он уходил, возвращаясь ещё более замкнутым и бледным. Через неделю Денис, отважившись на вопрос о том, какое именно дело они ведут, получил в ответ не гнев, а короткую лекцию.

– Дело? Их у меня три, – сказал Селунский, откладывая перо и смотря в запотевшее окно. – Два по злоупотреблениям в Коммерц-коллегии и одно – по хищениям при поставках для строящегося флота. Мелкие сошки, но с длинными щупальцами. Видишь сей шкап? – Он кивнул на высокий дубовый ларец. – Там лежат материалы следствия князя Волконского.

Денис насторожился. Князь Михаил Волконский – первый из «майоров», кому Петр в 1713 году личным указом поручил создать следственную канцелярию. О нём ходили легенды.

– Он расследовал дела против обер-комиссара Соловьёва и комиссара Акишева, – продолжил Селунский, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, похожего на профессиональное уважение. – Работал по-армейски: жёстко, быстро. Допросил сотни людей, провёл десятки очных ставок. Вскрыл целую систему, когда казённый хлеб отпускали за море самовольно, а на заставах смотрели сквозь пальцы на контрабанду. Он имел право пытать, если дойдет до того, и не опасаться никого, как честному человеку надлежит. Так в указе государя и было написано.

– И что же с ним? – спросил Денис, догадываясь, что история вряд ли закончилась триумфом.

– А что? – Селунский усмехнулся сухо. – Сначала его поставили всем в пример. Потом он сошёлся со светлейшим князем Меншиковым. И за солидную мзду согласился «потерять» бумаги, компрометирующие одну из фавориток Александра Даниловича. Попался. Его самого арестовали, судили за служебный подлог. Государь, говорят, был в ярости – он таких людей на руках носил… Волконского повесили. Первый следователь России! Вот и вся наука.

Эта история произвела на Дениса большее впечатление, чем любая пытка. Она показывала не просто коррупцию, а её пронизывающую, разъедающую суть. Система, созданная для борьбы со злом, сама становилась его частью. Человек, наделённый безграничным доверием царя и почти полной властью, сломался под тяжестью этой власти и соблазном золота.

– Так зачем же тогда всё это? – не удержался Денис.

– Затем, – резко обернулся Селунский, – что иначе никак. Сенат, коллегии, губернаторы – все они в паутине родства, свойственности и взаимных услуг. Послать сенатора судить губернатора – всё равно, что лису курятник стеречь. А мы… – он ткнул пальцем в грудь, где под кафтаном должен был быть гвардейский мундир, – мы – солдаты. Нас государь лично назначает. Мы подчиняемся только ему. Имеем право входить с докладом в любое время. Ни Сенат, никто другой не может нам приказывать, только содействовать – «под опасением жесткого ответу». Мы вне этой паутины… Или должны быть вне.

Денис молчал, осознавая услышанное. Он начинал понимать логику Петра: создать параллельную, лично ему подчинённую структуру из людей, чья карьера и жизнь зависели только от него. Людей, которые могли бы, не оглядываясь на чины и родословные, докапываться до сути. Но история Волконского была страшным предупреждением: даже лучшие из таких люди не были застрахованы.

Постепенно, из обрывочных фраз Селунского, из просматриваемых бумаг, Денис узнавал и о других фигурах этого нового мира. О гвардии капитане Егоре Пашкове, бывшем денщике Петра, а теперь – одним из ключевых следователей в канцелярии майора Дмитриева-Мамонова. Он участвовал в громком деле сибирского губернатора князя Матвея Гагарина, обвинённого в колоссальных хищениях. Денис видел копии финансовых ведомостей, где астрономические суммы казённых денег растворялись в карманах поставщиков и чиновников. Пашков и его коллеги собирали доказательства, работая рука об руку с фискалами – тайными доносчиками, чья сеть была организована ещё в 1711 году. Сам Петр приравнивал мздоимство к государственной измене, и Денис верил в эту искреннюю ярость царя-работника, ненавидевшего воровство.

Однажды, разбирая старые архивы, Денис наткнулся на дело поскромнее – о злоупотреблениях некоего комиссара Власова и дьяка Скурихина, обвиняемых в хищении 140 тысяч рублей. Дело много лет кочевало из одной канцелярии в другую – от Долгорукова к Кошелеву, потом к Матюшкину. Изучая его, Денис с удивлением обнаружил знакомые фамилии архангельских купцов и нестыковки в отчётах, которые удивительным образом перекликались с его собственными старыми подозрениями о «серых» схемах в порту. Он осторожно показал свою находку Селунскому.

Тот долго молча смотрел на подшивку, потом тяжело вздохнул.

– Видишь? Паутина. Одно дело тянется за другое. Власов был связан с людьми Соловьёва, которого когда-то гонял Волконский. А те, в свою очередь, имели дела с сибирскими поставщиками, которые обкрадывали казну вместе с Гагариным. И на всех этажах – свои покровители в Сенате, в коллегиях, при дворе. Мы тут бьёмся, как рыба об лёд, вытаскивая одного воришку, а за ним стоит десяток таких же, а за теми – вельможа, которого тронуть нельзя.

– Почему нельзя? – спросил Денис.

– Потому что у вельможи тоже есть покровитель. А у того покровителя – сам государь, который ему верит. – Селунский замолчал, а потом добавил тише, будто говоря сам с собой: – Пашков, говорят, получил за дело Гагарина целое село с деревнями. Хороший куш. Но это и мишень на спине. Чем крупнее рыба, которую ты поймал, тем больше акул за ней начинают кружить. Они никогда не простят.

В этих словах была горькая правда всей системы. Независимость «майорских» канцелярий была призрачной. Они зависели от воли одного человека – Петра. А его воля могла быть изменчива, отягощена политикой, личными симпатиями. Следователь, идущий против могущественного фаворита, рисковал не просто карьерой, а жизнью, как Волконский. И даже успех, как у Пашкова, сулил не только награды, но и зависть, и вечную угрозу расплаты, когда покровитель уйдёт.

Работая бок о бок с Селунским, Денис стал замечать и другое. На их канцелярию, как и на другие, оказывалось давление. Приходили письма от важных персон с «рекомендациями» по ходу следствия. Иногда исчезали отдельные документы из дел. Селунский молча принимал эти удары, аккуратно фиксируя их в своих записях «на случай, если государь спросит». Он учил Дениса главному: «Будь точен, как часы. Пусть каждый твой шаг, каждая цифра будут задокументированы. Это единственная твоя защита. Твоя правда – в бумагах. Без них ты – никто, и тебя сотрут в порошок».

Именно эта «бумажная правда» в конечном итоге спасла и самого Дениса. Когда через несколько месяцев капитан Артамонов, курировавший его «дело» со стороны Преображенского приказа, затребовал все материалы для очередного доклада, Селунский представил не только выводы, но и безупречно составленные тома документов, сводки, финансовые выкладки, сделанные, в том числе, рукой Дениса. Эта кипа бумаг, где всё было разложено по полочкам, оказалась весомее любых доносов. Она показывала не вину, а работу. Цепочку событий. И Петр, которому, вероятно, доложили суть, увидел в этом не оправдание, а подтверждение своей мысли: во всём нужны системные, а не сиюминутные меры.

В тот день, когда Денису объявили об окончании его «прикомандирования» и о задании —вернуться в Архангельск для дальнейшего расследования английского следа, – он пришёл в кабинет Селунского попрощаться.

– Спасибо, капитан. За науку.

Селунский, не поднимая глаз от бумаг, кивнул.

– Помни, Калмыков, что я тебе говорил. Государь строит новую машину правосудия. «Майорские» канцелярии, фискалы, а теперь, говорят, задумал и прокуратуру – чтобы всё это сверху обозревать. Машину. Но машину приводят в движение люди. А люди бывают разные: как Пашков, как Волконский вначале… и как Волконский в конце. Иди. И смотри в оба. Не только за врагами. За собой тоже.

Денис вышел на сырую, туманную улицу. Он уносил с собой не только свободу, но и тяжёлое, взрослое знание. Он увидел изнанку великих петровских преобразований – не парадные фасады коллегий и ассамблей, а грязные, кровавые кулисы борьбы за эти преобразования. Он понял, что «аглицкий» след – лишь один из многих узлов в гигантской паутине сопротивления новому порядку. И что его личная война теперь была частью этой большой, безжалостной войны государства с самим собой, где следователи могли становиться преступниками, а вчерашние палачи коррупции – её новыми столпами. Но идти назад было нельзя. Только вперёд, держа в голове холодный, точный почерк отчётов и помня о петле, качающейся на ветру где-то у стен крепости, – судьбе первого следователя.

***

Время тянулось невероятно долго. На пятом месяце обучения Ромодановский вызвал Калмыкова к себе и сообщил, что из Архангельска получены новые сведения: Фламанд действительно собирается туда, но не раньше чем через месяц. За это время Денис должен был не только завершить обучение, но и разработать план действий, заранее изучить досье на всех возможных участников заговора, включая купцов и нескольких дворян, замеченных в связях с англичанами.

– В Архангельске ты будешь не один, – сказал Ромодановский, разворачивая на столе карту. – С тобой будет наш человек, Клим Назаров. Будет твоими глазами и ушами среди простого люда. Ты же будешь стараться под разными предлогами поработать наверху, среди купцов и чиновников. Искать связи. Задача – выявить всех, кто связан с Фламандом, и главное – выяснить, что затевает этот алхимик. Государь подозревает, что это не только шпионаж, а нечто большее. Возможно, покушение. Возможно, диверсия. Возможно, что-то ещё, чего мы не знаем. Ты должен узнать. И предотвратить.

Денис молча кивнул. Он чувствовал, как ответственность давит на плечи тяжёлым грузом.

– В случае успеха, – продолжал Ромодановский, – государь обещал тебе чин капитан-лейтенанта. Это немало для человека твоего происхождения. Но запомни: провал будет означать не только твою смерть. Он будет означать, что враги наши добьются своего. А что тогда будет с Россией – один Бог ведает. Так что не подведи.

Последний месяц подготовки был самым интенсивным. Денис изучал все доступные данные по Архангельску: улицы, причалы, дома, кабаки, где обычно собираются нужные люди.

– Там, в Архангельске, у меня своих людей нет, – говорил Клим Назаров, почесывая затылок. – Но найду подходящих друзей, я общительный малый! Грузчики, рыбаки, бабы рыночные. Они много чего видят и слышат. Если надо будет, через них любую информацию добудем. А ты, Денис Спиридоныч, барин для них. К тебе у них доверия не будет, а ко мне – запросто.

Денис учил Клима азам конспирации: как запоминать лица, как передавать записки, как заметать следы. Назаров учился старательно, хотя и ворчал, что «это всё не по-нашему, по-простому надёжней».

Настал день отъезда. Утро выдалось серым, ветреным. На Неве взламывался лёд, и по реке плыли грязные, рыхлые льдины. Денис стоял, одетый в новый, но неброский мичманский мундир, с небольшим сундучком в руках. Рядом переминался с ноги на ногу Клим, одетый по-походному – в тулуп, валенки, с мешком за плечами.

Ромодановский проводил их до самой заставы. На прощание он крепко пожал Денису руку и сказал:

– Помни, мичман, чему тебя учили. Ты теперь не только моряк. Ты – оружие государево. Острое, тонкое. Имей терпение, будь осторожен, но когда надо – действуй решительно. И ещё – никогда не верь никому до конца. Даже своим. В нашем деле доверие – роскошь непозволительная.

Денис кивнул. Сани тронулись. Под полозьями заскрипел снег, смешанный с песком. Петербург, с его шпилями и дымными трубами, медленно уплывал назад. Впереди была долгая дорога на север, в город, где его ждала смертельная игра.

Чем дальше уходили сани, тем сильнее в душе Дениса росло сомнение. Он был обучен, вооружён знаниями, у него был план. Но хватит ли этого? Сможет ли он, бывший степняк, бывший пленный, бывший никому не нужный мичман, противостоять изощрённому уму Фламанда, могуществу неизвестных вельмож, коварству английской разведки? Сможет ли он защитить тех, кто остался здесь, в Петербурге, и кто станет заложниками его успеха или неудачи? Сани мерно покачивались, унося его навстречу неизвестности.