А наяву та встреча Калмыкова с царём была короче и прозаичнее. После неё действительно была неделя тишины, горячей пищи, редких мазей на раны и долгого отдыха в маленькой, чистой, но все равно похожей на каземат комнатке в одном из флигелей здания Тайной канцелярии. Окно в ней было настоящее, с запотевшими стеклами, и через него Денис мог видеть кусочек грязной петербургской улицы, по которой сновали извозчики и солдаты. Служители теперь обращались с ним не как с узником, а как с неудобным, но важным постояльцем – молчаливо, без угроз, принося еду и унося ночной горшок.

Он не знал, что происходило снаружи, но чувствовал – Петровская машина провернулась. Его не допрашивали, не пугали. Ему дали время. И за это время тело, молодое и крепкое, начало понемногу затягивать раны, а разум – потихоньку выходить из состояния ошеломленного ужаса. Боль стала привычным, глухим фоном, и на первый план вышло иное – ледяное, ясное осознание своего положения и тревожное ожидание того, что последует за царским «полезен».

В назначенный день и час к нему вошли два служителя в серых кафтанах.

– Собирайтесь. Вас ждут.

Ему вернули его старый морской мундир, но не тот, в котором арестовывали, а другой, поношенный, но чистый и выглаженный. На лице еще синели и желтели следы побоев, но теперь он мог ходить без посторонней помощи, но каждое движение отдавалось ноющей ломотой в суставах. Его провели окружным путём, минуя главный вход, через боковую калитку, где во дворе, запряженная парой некрупных, но крепких лошадей, стояла закрытая карета без гербов. Калмыкова усадили внутрь, и карета тронулась, мягко покачиваясь на неровностях.

Они ехали недолго. Вскоре карета остановилась, дверцу открыли, и Денис, выйдя, очутился в небольшом, замкнутом дворике, вымощенном булыжником. Перед ним был не парадный фасад, а скромный боковой вход в невысокое каменное здание – один из флигелей Летнего дворца, петровской резиденции в саду, еще не успевшей обрасти пышностью более поздних времен. Дверь открыл пожилой слуга в простой ливрее, молча кивнувший следовать за ним. Дениса провели по узким, чистым, пахнущим воском и свежей хвоей коридорам. Они остановились перед дверью из темного дуба.

Слуга постучал, приоткрыл дверь и отступил в сторону.

– Войдите.

Денис переступил порог. Комната, в которую он вошел, была невелика и поражала своей аскетичностью, почти монашеской простотой. Здесь не было ни золоченой лепнины, ни роскошных гобеленов, ни блеска паркета. Пол был устлан простыми дубовыми плахами, темными от времени. Стены, выкрашенные темно-зеленой краской, были сплошь заставлены шкафами и полками из некрашеного дерева, доверху забитыми книгами в кожаных переплетах, рулонами карт, ящиками с инструментами. Посреди комнаты стоял огромный, грубо сколоченный письменный стол, похожий на верстак. Он был завален бумагами государственной важности, чертежами кораблей, механическими моделями, циркулями, кронциркулями, разобранными часами, образцами пород дерева и металлов. В воздухе витал сложный букет запахов: восковой политуры, стружки, старой бумаги, крепкого табака и щелочного мыла. Это был не тронный зал императора, а мастерская, кабинет пытливого инженера-самоучки, одержимого знанием.

Пётр стоял спиной у высокого окна, глядя на туманную панораму Невы и противоположного берега, где высились леса и уже виднелись стены строящегося огромного здания – будущего монастыря. Он был в простой холщовой рубахе навыпуск и поношенных бархатных шароварах, на ногах – стоптанные туфли. Руки, заложенные за спину, были напряжены. Царь казался погруженным в тяжелые думы.

Услышав шаги, он не обернулся, лишь слегка повернул голову.

– Ну что, калмык, – раздался его громоподобный, узнаваемый голос. – Отошел от гостеприимства моих слуг из Тайного приказа?

– Отошел, государь, – тихо, но четко ответил Денис, останавливаясь посреди комнаты.

– Хорошо. Присаживайся. Стоять-то, поди, еще нелегко.

Денис, с трудом превозмогая скованность в ногах, опустился на краешек простого дубового стула у стола. Тело, казалось, заныло с новой силой, напоминая о каждой перенесенной пытке.

Пётр, наконец, оторвался от созерцания стройки и повернулся к нему. Лицо государя было усталым, осунувшимся, с глубокими тенями под глазами, но в его позе и взгляде чувствовалась недюжинная, собранная в кулак воля, та самая, что могла двигать горы и ломать хребты непокорным.

– Понял теперь, калмык, какова цена простодушия в нашей жизни? – спросил он, подходя к столу и опираясь на него руками. – Одного подарка, одной доверчивости хватило, чтобы тебя чуть не сожрали как вора и колдуна. А меня – чтобы едва не лишить толкового моряка, в котором флот нуждается.

– Понял, государь, – ответил Денис, глядя в пол.

– Я так не думаю, – отрезал Петр. – Пока не понял до конца. Но поймешь. На своей шкуре. Ты получил дорогой урок. Заплатил за него кровью, болью и унижением. Теперь пришло время этот горький урок обратить в пользу. России. И мне лично.

Он потянулся к одному из ящиков стола, открыл его и вынул оттуда предмет, завернутый в кусок мягкого зеленого сукна. Развернув ткань, он положил его перед Денисом на стол с глухим, металлическим стуком.

«Девять глаз Ибиса». Серебряный браслет лежал на столешнице, и в свете дня, лившемся из окна, он казался менее зловещим, но оттого еще более странным и чуждым в этой простой, рабочей обстановке. Тёмно-зелёные камни впитывали свет, а не отражали его, и причудливая оправа из тусклого серебра отливала серым цветом старого свинца.

– Вот он. Источник твоих бед. И, возможно, ключ к чужим, очень темным замыслам, – произнес Петр, не сводя глаз с браслета. – Я приказал осмотреть его. Лучшим лекарям из Аптекарского приказа, немцу Блументросту и нашему, русскому, Термену. Они разбирали его, капали кислотой, выпаривали, нагревали. Яда – нет. Ни на поверхности, ни в полостях камней, ни в самом металле. По крайней мере, того яда, что знаем мы с нашими склянками и ретортами. Княжна Кантемир умерла от чего-то иного. Быстро и страшно.

– Но… как же? – не удержался Денис.

– Как? Не знаю. Может, яд был в чем-то другом. Или он уже испарился. Может, она и вправду просто заболела, и браслет тут ни при чем, а всё это совпадение. Но… – Петр выдержал паузу, достал из другого ящика сложенный лист бумаги и развернул его перед Денисом. – Но при ней была найдена эта записка. Вот её точная копия.

Денис наклонился. Письмо, В углу его на бумаге были изображены странные символы, о которых он слышал от следователя и о которых потом грезил в бреду. Но значки были не похожи ни на буквы кириллицы или латиницы, ни на арабскую вязь. Это были геометрические фигуры: треугольники, точки внутри кругов, кресты с изогнутыми концами, зигзагообразные линии. Они были аккуратно расположены в три строки по три символа. Девять знаков.

Сердце Дениса забилось с такой силой, что боль в груди напомнила о себе. Три строки. Три столбца. Девять символов. Идеальное соответствие.

Царь отошел к окну, снова вглядываясь вдаль, словно в очертаниях будущих зданий искал контуры невидимого противника.

– Меншиков, – произнес он, не оборачиваясь, – по-прежнему лопочет про египетского владетеля и про покровительство. Ложь. Он, как курский воробей, всегда ищет, чем бы блеснуть и как бы свои делишки прикрыть. Но за этой ложью… за ней может стоять нечто большее, чем просто желание урвать. Английский алхимик… – Петр произнес эти слова с нескрываемым, ледяным презрением. – Шарлатаны. Фокусники. Но иногда за фокусами скрывается не дым, а настоящий огонь. И на сей раз, похоже, они решили погреться у нашего очага, да так, чтобы сам очаг погасить.

Царь резко обернулся, и его взгляд, холодный и неумолимый, снова впился в Дениса.

– Скажи ещё раз мне. Как на духу! Не думаешь ли, что за всем стоит сын мой, Алексей Петрович? – Пётр передернул плечами и добавил столь забористое ругательство, что у Калмыкова перехватило дыхание.

Петр Алексеевич знал цену крепкому слову. Самый длинный, воистину эпический матерный русский перебор не зря называется "Большим Петровским загибом". Все знали, что когда государь гневается, то может выдать такую тираду.

– Нет, государь. – Оправившись от услышанного, ответил Денис. – В отношении цесаревича нет никаких оснований…

– Ладно, забудь. Вот твое задание, мичман Калмыков. Когда велю, выедешь обратно в Архангельск. Вернешься на свою службу. Будешь ходить на боте, делать все, как делал. Но твоя настоящая служба, служба передо мной и Россией. Ты выяснишь всё, что только возможно, об этом Фламанде. По моим сведениям он прибудет в Архангельск с торговым судном. Будь внимателен. Разузнай всё аккуратно. С кем он знается из наших чинов? Чего ищет в моих северных владениях? Какой груз сопровождает? И главное, – Пётр сделал ударение на последних словах, – кто ему помогает здесь, на русской земле? Браслет тебе подбросили не просто так. Похоже, он знал, что ты передашь его именно ко двору, Меншикову. Кто-то здесь, в Петербурге или там, у вас в порту, ведёт свою партию. Найди эту нить!

Денис слушал, и знакомый, леденящий холод снова начал сковывать его изнутри. Но на сей раз это был не страх физической боли. Это был страх иного рода – тяжелой, невыносимой ответственности, страшной тайны, в которую он теперь был посвящен и которую должен был раскрыть.

– Государь… я… я всего лишь мичман, штурман, – попытался он возразить, чувствуя всю нелепость своих слов. – Я не сыщик, не агент. Я не умею этого делать.

– Ты – умный и живучий калмык, который сумел не сломаться даже в застенке, – жестко, без колебаний прервал его Пётр. – Ты знаешь языки: английский, голландский, латынь. Ты знаешь морское дело, а значит, знаешь и порт, и всех, кто в нем крутится. И у тебя, – царь ткнул себя указательным пальцем в висок, – здесь не пусто. А сейчас появилось кое-что поважнее любых чинов и связей при дворе. – Он снова ткнул пальцем, теперь ему в грудь. – Мое доверие. И моя воля. Ты будешь моими глазами и ушами там, куда не дотянутся руки моих генерал-полицмейстеров и фискалов. Ты будешь моей тайной. Молчаливой, невидимой и верной. А сейчас пройдешь обучение при Тайной канцелярии. Будешь слушать и запоминать всё, что тебе скажут. Столько, сколько надо.

– Так точно, государь!

– В Архангельске будешь смотреть зело внимательно и применять всё то, чему сейчас обучат. Ясно?

Денис поднял голову и встретился с его взглядом. В глазах Петра не было ни просьбы, ни прощения. Была только железная, не знающая сомнений решимость человека, привыкшего, чтобы его приказы исполнялись. И впервые за всё это страшное время, сквозь боль и страх, Денис почувствовал в глубине души нечто иное – острый, почти дерзкий вызов. Ему дали шанс. Не просто выжить, а действовать. Не быть жертвой, а стать орудием. Пусть пешкой, но пешкой, которой доверили ход.

– Ясно, государь.

– Хорошо. Завтра приступаешь к обучению. Ни слова. Ни о браслете, ни о наших разговорах. Отчитываться будешь только лично мне, через доверенных людей. Их узнаешь позже. Задание понятно?

– Совершенно понятно, ваше величество.

– Тогда ступай. Служи, калмык, увидим, чего стоишь! И запомни раз и навсегда, Калмыков, – голос Петра внезапно стал тихим, вкрадчивым и невероятно опасным, – если подведёшь меня во второй раз, если окажешься снова слепым или глупым, то дыба в застенке покажется тебе детской колыбелью. Если предашь, хотя бы мыслью… твоя смерть будет долгой, и я найду для неё самые изощренные средства. Но если справишься… если послужишь верой и правдой, то Россия не забудет. И я не забуду. Ступай!

Денис, превозмогая боль, поднялся со стула, сделал низкий, по-военному четкий поклон и, не поднимая глаз, вышел из кабинета. Он снова шёл по коридорам, но теперь его шаги, хоть и отдававшиеся болью в каждом суставе, были твёрже. В душе бушевал странный, незнакомый вихрь. Ледяной страх от слов, сказанных царем, смешивался с горькой решимостью. Унижение и отчаяние от перенесенных им лютых мучений уступали место проблеску новой, страшной, но своей цели. Он был пешкой, которую только что передвинули с его поля на новое, тёмное и неизведанное. Игра, в которой ставкой была его жизнь, а может, и нечто большее, только начиналась.