Мой опыт сиделки и пациентки слишком ограничен и не мог бы оправдать желания пополнить великое множество заметок по сестринскому делу, однако я старалась записывать то, что сама наблюдала, – будь то облегчение страданий или причинение неудобства больным. Я вынуждена умолчать об очевидных вещах и понимаю, что при этом многие мои слова покажутся слишком очевидными.

Моим оправданием служит то, что я старалась неукоснительно следовать всему, чему научилась или не научилась в комнатах больных. Я не претендую на установку каких-либо основополагающих правил ухода, но хотела бы подчеркнуть, что некоторые из многочисленных неприятных обстоятельств, сопутствующих болезни, можно умалить или вовсе устранить. Мне довелось наблюдать за тем, как ухаживают за больными сведущие сиделки, я видела и тех, кто отличался особой расторопностью, и тех, кому не хватало опыта и сноровки, однако и у них было чему поучиться.

Я сама ухаживала за несколькими больными и слишком настрадалась из-за собственных упущений, так что теперь хочу обратить свой опыт во благо другим.

Я всегда задавалась вопросом, почему работа сиделкой считается доказательством добродетели? Обычные отношения между больным и здоровым человеком гораздо проще и приятнее, чем между двумя здоровыми.

Несомненно, есть те, кому настолько неприятно взирать на физическую немощь, что комната больной превращается для них в настоящую камеру ужасов. Эти несчастливцы не должны пользоваться никакой властью в этой комнате; но если, по прискорбным обстоятельствам, так случится, то мы, безусловно, должны приберечь свою жалость для злополучных пациенток, оказавшихся под их опекой.

В болезни, как и в смерти, есть – по крайне мере, должно быть – нечто, что сглаживает разногласия. Неприглядные стороны характера человека, которого призывает смерть, мы забываем или, во всяком случае, перестаем придавать им значение и в случае болезни можем позволить себе не замечать те мелочи, которые в здравии затрудняют привычное общение.

Привычки наших друзей особым образом одеваться, воспитывать детей и тратить деньги могут вызывать разногласия, если не приходится думать о страдании или утрате; но, когда нам угрожает то или другое, всё это кажется такими пустяками! Мы без раздражения смотрим на разросшуюся челку, если голова, которую она обезображивает, охвачена болью и жаром; и мы чувствуем себя вправе разрешить избалованным детям засунуть ноги в «хрустальный соусник», как незабываемый мальчик из детства[14], если это доставит удовольствие излишне балующей матери, которую терзает боль.