«Держи спину прямо, моя козочка», – так звучало последнее напутствие Джулии Стивен своей дочери Джинни, Вирджинии, пока еще не Вулф. Той было всего тринадцать лет, когда ее мать скончалась от сердечной недостаточности на фоне ревматической лихорадки.
Болезнь и разлучила их, и связала. «Искусству быть больным нелегко обучиться, но многие величайшие страдальцы отточили его до совершенства», – писала Джулия Стивен в «Записках из комнат больных». «Быть больным» – так коротко озаглавила свое эссе Вирджиния Вулф. Оба текста впервые публикуются на русском языке.
Объединение записок Стивен и эссе Вулф под одной обложкой дает возможность увидеть болезнь с разных сторон – снаружи, с позиции сиделки, и изнутри, из воспаленного воображения. Мать глядит на пациента сверху вниз как на случай болезни и ищет способы облегчить страдания. Дочь же приняла горизонтальное положение, и в этой больничной комнате ее интересует не кто-то другой, а она сама, то болезненное состояние бытия, в котором открываются возможности для мысли и воображения.
Помимо этого, возникает диалог двух женщин, двух поколений, в котором младшая, Вулф, и спорит с матерью, и вторит ей спустя почти полвека, Первую мировую войну и пандемию гриппа. Голоса их обнаруживают и недосказанность, фигуру умолчания, открытую уже нашим интерпретациям.
Джулия Стивен (1846–1895), урожденная Джексон, выросла в семье врача, служившего в Британской Индии. Ухаживать за больными она начала после внезапной смерти своего первого мужа Герберта Дакворта. Став вдовой в двадцать четыре года, она от этого так и не оправилась. Поначалу подолгу лежала на могиле мужа. Затем, утратив веру в Бога, засучила рукава и стала сама заботиться о болящих.
Мать Вирджинии Вулф оказалась образцовой последовательницей Флоренс Найтингейл – сестры милосердия, которая первой в Великобритании показала, как важно чутко и внимательно заботиться о раненых и тяжелобольных, тем самым расширив понимание гуманизма. Найтингейл в 1859 году выпустила руководство «Записки об уходе», где писала о нюансах: как проветривать комнату, отваживать назойливых посетителей, заботиться о разнообразии впечатлений больного, учитывать его особенности, а не воспринимать как «среднего человека». Одна из глав так и называется – «Обо всём нужно думать». Джулия Стивен, следуя ее примеру, в 1883 году опубликовала собственный сборник практических советов «Записки из комнат больных». Она тоже много пишет о гигиене и питании, а также делает акцент на деталях, ведь «в болезни не бывает пустяков». Она рассказывает, как вытряхивать крошки из постели, как гасить свечу, чтобы не оставалось едкого дыма, и, наконец, во что следует облачить покойницу. Хотя значительная часть медицинских рекомендаций сильно устарела, ее руководство остается любопытным документом о культуре повседневности.
В воспоминаниях Вирджинии Вулф (1882–1941) ее мать – центр семьи и дома, всегда в окружении детей, собак, гостей, всех привечающая, ко всем проявляющая сочувствие. При этом она совершенно неуловимая, недосягаемая, потому что постоянно уходит к больным и проводит время в их комнатах. Лишь только если кто-то из ее семерых детей заболевал, Джулия оставалась с этим ребенком наедине, дежурила у постели. Ванесса Белл, старшая сестра Вирджинии, признавалась, что по этой причине дети в их семье любили болеть, а когда всех настиг коклюш, Вирджиния дольше всех не выздоравливала: она «резко проникла в некий иной слой сознания, где ей вдруг открылись вопросы и возможности, которые прежде были скрыты».
Творчество Вирджинии Вулф вышло из «мира болезни, из комнаты больной», как, подчеркивая, что многочисленные недуги сформировали ее восприятие реальности, пишет исследовательница Джанин Утелл. Судя по дневникам Вулф, она слишком часто «была больной» физически или душевно. Попытки суицида могут свидетельствовать о биполярном аффективном расстройстве. Кроме того, она часто мучилась от лихорадок, мигрени, бессонницы, целые месяцы проводила в постели и само эссе «Быть больным» (1926) написала лежа.
В нем она представляет болезнь как шанс выйти из замкнутого круга неосознанно повторяемых действий, так как больше нет сил «поддерживать радушный обман» и не нужно «стараться вновь и вновь – общаться, просвещать, делиться, возделывать пустыню, воспитывать туземцев, работать вместе днем и веселиться ночью». Реальность перестает быть статичной и неизменной данностью. Условности отпадают, и можно воспринять всё вокруг будто в первый раз – и небо, и цветы, и Шекспира. Это то самое остранение, о котором писал Виктор Шкловский, необходимое для включенности в жизнь, иначе «автоматизация съедает вещи, платье, мебель, жену и страх войны».
В первую очередь остранению подвергается сам язык. С одной стороны, Вулф предлагает воспринимать его по-новому, отринув «поверхностный смысл», позволив себе ощутить слова «чувственно, через нёбо и ноздри, словно некий причудливый запах». С другой стороны, она настаивает, что для разговора о болезни и теле требуется изобрести «новый язык – более примитивный, более чувственный, более бесстыдный». Это язык, в котором содержатся не одни лишь «мужские выражения», как сетует она в «Своей комнате». На развитии такого языка спустя полвека будет настаивать французская писательница Элен Сиксу в эссе «Хохот Медузы», ставшем впоследствии феминистской классикой. Она утверждает, что «женское письмо будет доступно лишь тем, кто разрушает автоматизм», а сам выход за установленные рамки возможен только при телесной коммуникации с миром, при подчинении языка всем органам чувств, при попытке передать прикосновения, запах, цвет, звук.
Чувственность в эссе Вулф выражается на разных уровнях, формируя особый стиль. Писательница играет с синтаксисом и тем самым с темпом дыхания читателя, заставляя его местами заикаться или сбиваться с ритма, характерного для его языка. Синтаксис также помогает расслышать интонацию писательницы, живую потоковую речь. Вулф использует звукопись, иногда предпочитая именно звучание слова его содержанию и этим звуком охватывая колеблющееся значение слова, которое не поддается называнию – только ощущению. Она также насыщает текст разными оттенками цвета. Да и само эссе по композиции скорее походит на одно сильное впечатление, чем на логически выстроенное рассуждение от а до я, как, например, ее же «Своя комната» или «Три гинеи». Читателю нужно тоже стать «больным», иррациональным, «более чувственным» и «более бесстыдным», чтобы этот текст воспринять.
Позволить себе так писать – значит манифестировать право быть художницей, заново творить мир, текст, язык. Спустя пять лет после первой публикации этого эссе, в 1931 году, Вирджиния Вулф выступала в Лондонском обществе помощи женщинам и призналась, что не смогла бы стать писательницей, если бы не убила в себе идеал самоотверженного домашнего ангела – женщину, которая «каждый божий день приносит себя в жертву. Если к столу подают курицу, она берет себе ножку; если в комнате дует, садится на сквозняке. Словом, устроена она так, что вообще не имеет собственных мнений и желаний, а только сочувствует желаниям и мнениям других. <..> Не убей ее я, она убила бы меня. Вырвала бы сердце из моей работы». В этом описании проглядывают черты ее матери – хозяйки дома, сиделки, которая заботится обо всех, но ее внутренний мир остается сокрыт. Образ матери действительно довлел над Вулф, в «Моментах бытия» она рассказывает, что постоянно с ней сверялась: «Я слышала ее голос, видела ее, представляла, что она бы сделала или сказала, пока я занимаюсь обычными делами». От этого наваждения Вулф освободилась только к сорока пяти годам, когда воссоздала мать в образе миссис Рэмзи, отделив от себя, заключив в роман «На маяк».
Велик соблазн увидеть в текстах Джулии Стивен и Вирджинии Вулф противостояние женщин разных эпох, пропасть между идеальной поздневикторианской хозяйкой и модернистской писательницей XX века. Однако Джулия Стивен не вполне соответствовала каноническому викторианскому образу. Да, она выступала против суфражисток и даже подписала воззвание против предоставления женщинам избирательного права, так как, по воспоминаниям Вулф, считала, что женщинам стоит хлопотать о доме, а не о выборах. Тем не менее круг ее забот не ограничивался хозяйством, она постоянно уходила из дома, ускользала от семьи. Казалось бы, сестринское дело – исполнение роли домашнего ангела на чуть большей сцене. Но для Стивен это было не бескорыстное служение, а область, в которой она стремилась к профессионализму, так как желала выполнять работу на совесть и делиться навыками с другими. Еще она находила время писать. Пусть это были общепринятые «женские» жанры – истории для детей, несколько ответов на статьи, записки об уходе за больными, – тексты позволили ей проявить фантазию, тонкое чувство юмора и собственные ценности, позволили выразить себя. Она была женщиной, которая пишет.
Джулия Стивен – родительница Вирджинии Вулф именно как писательницы. Стивен проделала два шага вперед от молчаливого домашнего ангела, так как серьезно относилась к своему ремеслу и писала. Этим она скорее напоминает леди Уотерфорд из романа Августуса Гера «Истории двух благородных жизней», о которой Вирджиния Вулф почему-то пишет в конце эссе «Быть больным». Та тоже вроде бы ангел – верная жена, хозяйка, которая сидит дома и ждет мужа с охоты, но, кроме того, она рисует. Много, вдохновенно, не претендуя на звание художницы, называя себя «всего-навсего рисовальщицей». У этой женщины есть не только дом, семья, но и дар, и она его пока осторожно раскрывает. Точно так же у Джулии был дар сиделки и, быть может, даже писательницы. Дочери оставалось лишь сделать третий шаг – отдаться агонии искусства, не растеряв достижений матери, сохраняя требовательность к себе, стремясь к профессионализму.
Отношения матери и дочери говорят и о разрыве, и о преемственности. Как знать, может, без таких Джулий не было бы и таких Вирджиний. Одно можно сказать точно: Вулф на своем творческом пути и в самом деле держала спину прямо.
Дина Батий