Плавно свернув с главной дороги, такси тормозит у дома Влада. За час поездки ощущение нереальности случившегося едва ли ослабло: все еще кажется, что я просто наблюдаю за чужой драмы со стороны. Как будто вообще весь последний месяц — от моего пробуждения в палате до сегодняшнего утра — это дурной сон.

Вяло попрощавшись с водителем, я неуверенно выбираюсь из машины и на подрагивающих ногах направляюсь к дому. Нахожу в сумке ключи и открываю дверь. И выдыхаю, лишь убедившись, что внутри безлюдно и тихо: Влад не попытался приехать раньше меня, чтобы продолжить наш бессмысленный разговор.

Через несколько секунд царящее вокруг беззвучие нарушает негромкая трель урчания. Смешно прыгая по ступенькам, со второго этажа, виляя пушистым рыжим хвостом, спускается Санни. Я сбрасываю обувь и иду к ней навстречу, позволяю виться около моих ног зигзагами и в конце концов подхватываю ее на руки.

— Нам с тобой придется попрощаться, — шепчу я, прижимая активно урчащее тельце к груди. Воспаленные глаза печет, и на миг я крепко зажмуриваюсь и пытаюсь… пытаюсь просто принять, что иллюзия семьи, в которую я умудрилась поверить, — лишь иллюзия и есть. Мне стоит помнить, что Санни не будет скучать и искать меня, когда я съеду и больше никогда здесь не появлюсь.

В голове возникает сцена нашей первой встречи, и теперь мне остается только цинично поражаться изощренности озвучиваемой Владом в тот день лжи. Как он тогда сказал? Что Санни просто ко мне не привыкла, вот и не спешит ласкаться к вернувшейся из клиники хозяйке?

Я усмехаюсь. Интересно, он заранее придумывал ответы на самые разные случаи или импровизировал?

Сложно решить, что хуже.

Пройдя в гостиную с Санни на руках, я зачем-то внимательно осматриваюсь, будто стараюсь запомнить каждую мелочь в доме, что слишком быстро начала считать своим. Невыносимо осознавать, что все то, олицетворением чего являлся этот дом, обернулось мерзкой ложью.

Острота собственных чувств меня удивляет. Разве можно за месяц настолько сильно прикипеть к четырем стенам и крыше? Кажется, да.

О разлуке с Санни думать и вовсе не хочется. Ни о чем не подозревая, она вертится в моих руках, требуя возвращения на пол. Мне приходится подчиниться. Отогретая кошачьей тушкой грудная клетка вновь выстывает изнутри. Солнечный день за окном ощущается издевкой.

Несколько минут я стою посреди гостиной как на распутье и не знаю, как следует поступить. В мыслях сумбур, в теле — тяжесть и бессилие.

Что же мне делать?

В конце концов я вынуждено признаю, что принимать решения прямо сейчас — плохая идея. Мне нужно остыть. Провести анализ имеющихся у меня опций, прежде чем двигаться дальше.

Оставаться в доме Влада унизительно и тревожно, но ехать в отель и снимать номер на его же деньги — еще хуже. В такси я прошерстила свои собственные банковские счета и тогда же поумерила пыл: хорошо, если моих сбережений хватит хотя бы на месяц самостоятельной жизни в ЛА.

Вскоре размышления о будущем сменяются более насущным поиском прописанных доктором Питерсоном таблеток. На фоне непомерного стресса у меня разыгрывается на редкость скорая и мучительная мигрень: голова взрывается пульсирующей болью при малейшем движении, шея и плечи пылают огнем, тошнота грозит в любое мгновение превратиться в рвотный приступ.

Лекарство находится на кухне в шкафчике, но ясно, что помочь мне оно уже не сумеет: ошарашенная навалившейся правдой, начало приступа я пропустила, за что теперь буду расплачиваться следующие часов двенадцать, а может, и больше. Впрочем, сегодня мигрень кажется мне едва ли не подарком судьбы: эта боль привычна и успешно отвлекает даже от самых тяжелых и важных переживаний.

Добравшись до спальни и задернув шторы, я переодеваюсь в пижаму и осторожно опускаюсь на кровать. Остается надеяться, что почти бесполезные теперь таблетки хотя бы вызовут сонливость и на несколько часов избавят меня от необходимости испытывать как физическую, так и душевную боль.

Так и происходит. Я постепенно погружаюсь в дремоту и в скором времени засыпаю.

Меня будит резкий грохочущий звук. Телефон остался на кухне, так что о фазе суток я могу догадываться только по виду за окном, где, кажется, уже рассеиваются предрассветные сумерки. В доме снова стоит тишина, но мне неспокойно. Вдруг Санни что-нибудь разбила внизу?

Я спускаюсь на первый этаж и присматриваюсь. В кухонной зоне горит свет.

Через гостиную мой взгляд встречается с дымчато-серым. Тяжелым и мрачным.

— Кристина, — произносит Влад, констатируя мое присутствие. Сдержанно и настороженно, словно ждет от меня какой-нибудь крайне эмоциональной реакции.

На полу в метре от него лежит расколотая на несколько частей кружка, под ней — темным пятном расползается кофе. Лишь в последнее мгновение я останавливаю себя и не озвучиваю вслух наполненное беспокойством замечание — не мое дело, что Влад злоупотребляет кофеином посреди ночи.

— Нам нужно поговорить. — Откладывать беседу до утра мне уже не хочется. Сонливости нет, мигрень утихла, а провести в подвешенном состоянии еще несколько часов подобно пытке. Чем быстрее мы расставим все точки над «и», тем лучше.

— Уверена, что нам стоит начинать сейчас? — Опустившись на одно колено, Влад собирает с пола осколки и вытирает бумажной салфеткой остатки кофе.

Тридцать секунд спустя его любимая кружка отправляется в мусорное ведро. На меня Влад старательно не смотрит.

— Да, — отвечаю я коротко, продолжая за ним наблюдать. С холодным научным интересом и не откликающимся на зов сердцем.

Вернувшиеся накануне воспоминания существуют будто отдельно от воспоминаний, обретенных за последний месяц, и Влад словно тоже имеет две разные ипостаси в моей поврежденной голове. Сложить их воедино кажется противоестественным действием.

Я не могу поверить, что целовала его — самозабвенно и со страстью, — и подставлялась под его губы со столь острым отчаянием, будто без него невозможна сама жизнь.

Я не хочу помнить, как кончала, сжимая в себе его пальцы.

Как хотела большего.

Как его взгляд, безумный и исполненный оголтелого желания и неверия, сводил меня с ума, потому что никто и никогда так на меня не смотрел.

Однако куда больнее помнить о другом.

О совместных завтраках и ужинах. О случайных неловких прикосновениях, вызывающих в теле сладкий всплеск волнения и предвкушения. О долгих разговорах о кино и книгах, где совпадений между нами было непозволительно много.

О первом свидании в ресторане на берегу океана.

А танго на пляже.

О первом поцелуе.

О том, как билось в груди сердце, когда я писала Владу сообщение с благодарностью за букет. Как мысли в голове путались, подчиняясь его манипуляциям, внушая мне чувство, которого на самом деле не было.

О том, как мы обменивались кольцами и я верила, что действительно смотрю в глаза тому, кого люблю. Кого нарекла своим мужем и с кем приняла решение прожить до конца своих дней.

Все было враньем. Гадкой подлостью воспользовавшегося моим уязвимым положением человека.

Человека, которого я не считала другом, но которому раньше немного доверяла. Мне не пришло бы в голову делиться с Владом секретами или рыдать на его плече, как не пришло бы в голову и ждать от него удара в спину. Ведь он был лучшим другом Глеба. И одной из констант в моей жизни.

— Сделать тебе кофе? — Глухой голос Влада выдергивает меня из губительного болота эмоций.

Я вздрагиваю и спешу отказаться.

— Нет, спасибо. — Не хочу провоцировать второй виток мигрени и принимать из рук Влада что-либо — тоже.

Наверное, уловив в моем голосе неприятие, он молча уходит к кофемашине и не озвучивает альтернативных предложений. Я жду. Не разговаривать же со спиной.

На нем прежняя одежда. Волосы до сих пор взъерошены, полы рубашки неаккуратно выбиваются из пояса брюк, рукава закатаны до локтей — неравномерно и с явным невниманием к внешнему виду.

В раковине обнаруживается несколько пустых кружек — наверняка из-под кофе. Но ни одной тарелки, кроме завалявшихся еще с нашего завтрака, случившегося будто в другой жизни, в поле моего зрения нет. Он не ел с самого утра?

Впрочем, у меня аппетита нет до сих пор. Как и сил сочувствовать переживаниям Влада. Жертва здесь не он.

Наконец, Влад оборачивается ко мне лицом и застывает, прислонившись бедром к краю кухонной тумбы. Дымчато-серый взгляд впивается в мое лицо.

— Зачем? — говорю я с вызовом в голосе.

На этот вопрос у меня ответа нет, и я хочу его получить. Прямо сейчас. Потому что придумать поступку Влада здравое объяснение самостоятельно мне не удалось.

Вот только отвечать он не спешит. И его затянувшееся безмолвие доводит меня почти до бешенства.

— Тебе стало скучно? — предлагаю я навскидку. — Решил провести эксперимент? — Незаметно меня охватывает истерический кураж и варианты начинают сыпаться, как монеты из детской копилки, одна за другой. — Не с кем было переспать? Или так ты мне за что-то мстил?!

Свободной рукой Влад устало растирает лицо и громко выдыхает. Нетронутая кружка с кофе возвращается на стол.

— Все было не так, — говорит он наконец. Досадливо и уязвленно.

С моих губ слетает ядовитый смешок. В который раз за прошедшие сутки он твердит эту фразу, не добавляя ничего существенного?

— Это все, что ты можешь мне сказать?

— Нет, — чеканит он тут же. Его тело напрягается, сильные пальцы впиваются в кромку столешницы, мышцы лица застывают в хмурой маске. — Конечно, не все. Как я и говорил, я не знал, как объяснить тебе нашу ситуацию, как эта правда скажется на твоем состоянии… Я запут…

— …Ты снова врешь! — Я останавливаю поток его оправданий на полуслове и не пытаюсь скрыть собственного разочарования. Господи, даже сейчас он не в состоянии ответить начистоту и дать вразумительное объяснение. — Впрочем, плевать. Мне все равно, что ты там себе надумал и как себя обеляешь в собственной голове.

— Кристина… — Он делает шаг в моем направлении.

— Нет. — Я отступаю и яростно трясу головой. — Я не хочу слушать одни и те же оправдания по сотому разу. Хватит. Я съеду на днях. Разведут нас без проблем и…

— Тебе не нужна виза? — Резкое уточнение Влада совершенно не к месту.

Я горько смеюсь.

— Плевать на визу. Я буду только рада находиться как можно дальше от тебя, так что переезд в другую страну звучит просто отлично. — Его возможный ответ меня не интересует, и, повернувшись к Владу спиной, я быстро иду прочь.

С каждым новым шагом боль в груди становится сильнее, словно между нами разрывается натянутая до предела связующая нить. Но я продолжаю идти.