Двенадцать лет назад

— Привет! — Раздается чей-то голос над моей устремленной в конспект головой. — С тобой рядом не занято?

Мазнув быстрым взглядом по высокой фигуре незнакомого мне парня и даже не встретившись с ним взглядом, я киваю:

— Да-да, садись конечно, — и подтягиваю свой потрепанный рюкзак поближе к себе, продолжая делать в тетради неразборчивые памятки (позже и сама не прочитаю, что написала, но времени выводить каждую букву нет).

Через пять минут начнется первая пара факультатива по этике, и мне нужно торопиться: заниматься домашней работой в течение семинара вряд ли получится. Вот только мой новый сосед, кажется, не замечает, насколько я не заинтересована в беседе в этот самый момент.

— Я Влад, — представляется он, усаживаясь на свободное месте на длинной скамье. — Учусь на международке. А ты? Как тебя зовут?

— Кристина, — бормочу я себе под нос не без внутреннего раздражения. Неужели этому Владу больше нечего делать, кроме как лезть мне под руку?

Я спала два часа, потратив большую часть ночи на подготовку к коллоквиуму, и все равно не успела покончить со всеми заданиями. Последнее, что мне сейчас интересно, — знакомство с явно наслаждающимся собственной привлекательностью парнем.

Даже не глядя на его лицо, я могла поспорить, что он именно из таких красавчиков-казанов: якобы неявная обольстительная интонация выдавала его с головой. Да и одет он был, что сразу бросилось мне в глаза, в пафосный и точно недешевый классический костюм.

Я мысленно усмехнулась и с наслаждением поставила точку пожирнее в конце особенно длинного предложения. Какое пижонство — в универ в костюме, как будто ему не около двадцати, а все тридцать пять!

— Кристина, значит, — повторяет он зачем-то. — А факультет? Я не видел тебя среди наших.

Шумно вздохнув, я захлопываю тетрадь. Недовольство, подпитываемое недосыпом и повышенной тревожностью, наверное, сочится из моих пор, но если обычно моей социальной враждебности было достаточно, чтобы любые случайные собеседники отклеивались от меня быстрее, чем успевали сказать «привет», то сегодня ничего подобного не случается.

— Я тоже с международки, — отвечаю я неохотно и наконец поворачиваюсь к своему соседу с самым холодным выражением лица из имеющихся в моем мимическом арсенале.

Одного полноценного взгляда достаточно, чтобы подтвердить: Влад, как и предполагалось, красавчик и пижон.

Он действительно одет в костюм, тогда как большинство моих одногруппников не вылазит из рванных широких джинсов и мятых футболок. Ладно скроенный глубокого темно-синего цвета пиджак расстегнут, ворот серой рубашки свободно обхватывает мощную шею — все в его облике расчетливо подчеркивает привлекательную внешность и достаток. И оттого, насколько это намерение очевидно, мне особенно не хочется иметь с Владом ничего общего.

Пока я несколько раз в месяц рыскаю по всем карманам в поиске случайно завалявшихся пяти рублей (пустая трата времени — у людей моего финансового положения деньги никогда не залеживаются забытыми), чтобы купить пачку гречки, которой затем я буду питаться почти неделю до стипендии, где-то существуют люди из совершенно иной касты. Такие, как этот Влад. С дорогой одеждой, гелем для волос и парфюмом, чей резкий и, вероятно, жутко стойкий аромат уже вызывает у меня тошноту.

— Как так вышло, что я тебе раньше не видел? — Он прерывает мою затянувшуюся ревизию его внешности очередным вопросом.

На гладко выбритом, остро очерченном лице появляется улыбка — идеальная во всем: от показавшихся белоснежных зубов до временной длительности. С трудом, но мне удается не закатить глаза в ответ на подобную «отрепетированность» каждого жеста.

— Очевидно, — говорю я с утомленно-равнодушной интонацией, — потому, что мы учимся в разных группах, а на лекциях потока народу столько, что заметить одного незнакомого человека и вовсе нереально.

Вопреки моим ожиданиям Влад не хмыкает, прежде чем отвернуться и заняться своими делами, как сделал бы любой другой парень, выслушав не самый вежливый и заинтересованный ответ. Он смеется. И в дымчато-серых глазах я вижу только веселье и восторг.

— Ты очень серьезная, — сообщает он, прекратив улыбаться. — Я бы точно тебя заметил, встреться мы раньше.

— П-ф… — Я тушуюсь, не зная, что сказать. Внимание Влада какое-то другое, непривычное. Мне непонятно, как себя вести.

К счастью, наше общение прерывается с появлением в аудитории преподавательницы. Начинается семинар, и следующие полтора часа я вспоминаю о Владе, лишь когда ловлю на себе его странно пристальные взгляды.

Едва занятие подходит к концу, я подхватываю рюкзак и устремляюсь к дверям. К моей великой досаде Влад увязывается следом с намерением возобновить разговор.

— Почему журналистика? — спрашивает он, поравнявшись со мной на выходе из аудитории.

— Потому что я хочу быть журналисткой. — Мой сухой, почти грубый ответ должен отбить у Влада желание продолжить разговор, но, увы: кажется, ничто не способно умерить его энтузиазма и дружелюбия.

— И почему ты хочешь быть именно журналисткой, а не кем-то еще, Кристина?

Я вновь вздыхаю, но сдаюсь и отвечаю откровенно:

— Потому что я хочу иметь голос, чтобы менять мир вокруг к лучшему. Говорить правду и ни от кого при этом не зависеть.

— Ты правда веришь, что журналисты ни от кого не зависят? — интересуется он со смешком.

Я вспыхиваю от возмущения и гнева. Как он может так говорить, когда в наше время журналистов убивают посреди бела дня в подъездах их же домов? Буквально в октябре…

— Влад, подожди! — По коридору пролетает громкий мужской голос.

Наш разговор снова прерывается по вине внешних обстоятельств, но я этому только рада. Мое мнение о Владе окончательно составлено. Общаться с ним я не буду ни за какие коврижки.

Мы останавливаемся и синхронно разворачиваемся на зовущий Влада голос. Опомнившись, я собираюсь воспользоваться подвернувшимся шансом и уйти незамеченной, но спотыкаюсь на первом же шаге и замираю, вдруг растеряв способность и двигаться, и дышать.

У приближающегося к нам парня крайне небрежный внешний вид: взлохмаченные каштановые волосы торчат во все стороны, из-под полов развевающейся на ходу клетчатой рубашки виднеется футболка со значком моей любимой рок-группы, набитый учебниками рюкзак свисает с одного плеча, а шнурки кед волочатся по плитке. Кем бы он ни был, он совершенно точно полная противоположность набившего мне оскомину своим обществом Влада.

Я пытаюсь и не могу оторвать от него взгляд, даже когда он останавливается прямо передо нами с дружелюбной, чуть смущенной улыбкой на губах.

— Привет, — говорит он, посмотрев сначала на Влада, а затем на меня — с интересом и готовностью к знакомству. — Я Глеб, а ты?

Неожиданно и безоглядно, я влюбляюсь, кажется, навсегда. И моя прежде относительно спокойная, в чем-то даже заурядная студенческая жизнь преображается. А еще — наполняется болью. Потому что любовь у меня безответная.

Глеб со мной… дружит. И только.

Случайно повстречавшись в коридоре института, где и он, и я много раз проходили мимо друг друга, мы с поразительной легкостью нашли общий язык уже в первые минуты знакомства. Не замолкая ни на секунду, проболтали всю перемену на пути к следующей аудитории, где и мне, и Глебу предстояло отсидеть пару по новому предмету. Динамичности нашей беседы мешало только одно обстоятельство — или препятствие, тут уж как посмотреть. Влад, которого, как я сразу выяснила, ожидал семинар этажом ниже, не спешил уходить, неимоверно меня раздражая.

С хмурым выражением лица он косился в нашу сторону и лишь иногда пытался присоединиться к разговору, но безуспешно, отчего Глеб явно чувствовал себя немного виноватым. Но и со мной поболтать ему очень хотелось. Кажется, с Владом, своим лучшим другом, он мог обсудить далеко не все.

Наверное, именно на почве общих интересов, совместных занятий и личной схожести мы с Глебом очень быстро становимся близкими друзьями. У нас общие ценности и убеждения и одно на двоих чувство юмора. Даже наш образ жизни во многом совпадает.

Как и я, Глеб поступил на направление «Международная журналистика», желая сделать мир лучше. Как и я, он учился в языковой гимназии, правда, расположенной на другом конце города, и каждый год ходил на олимпиады школьников по английскому и французскому. Всегда один, потому как Влад не отличался заметными академическими успехами.

— О-о, мне есть что рассказать. До сих пор смешно, — говорю я, когда тема разговора вдруг касается олимпиады по французскому языку. — В девятом классе я ходила на областной этап, и из моей школы еще был парень-одиннадцатиклассник, но у нас учителя были разные. Я тогда стала призером, а он нет. И знаешь, что? Его учительница на меня обиделась. Взрослая женщина лет пятидесяти дуется на школьницу, прикинь? Я с ней всегда здоровалась при встрече и она со мной, соответственно, тоже. А после моего призерства перестала.

— Реально? — Густые брови на удивленно-веселом лице Глеба ползут вверх.

Я киваю и продолжаю со смешком в голосе:

— И это еще не все. На следующий год она была среди наблюдателей на городском этапе и всю олимпиаду почти не отходила от моей парты — пыталась поймать меня на списывании.

Глеб закатывает глаза, очевидно поражаясь столь нелепому поведению взрослого человека, и хмыкает. А я засматриваюсь на его улыбку и ямочки на щеках.

Какой же он… красивый.

Интересный.

Уютный.

Мой.

Мне хочется к нему прикоснуться. До боли во всем теле.

Не просто задеть плечом его плечо при прогулке в узком коридоре, но дотронуться по-настоящему: ласково, с нежностью. Медленно и осторожно провести подушечками пальцев по слегка колючей от пробивающейся щетины коже щек, обвести контур всегда улыбающихся губ, обнять его за шею и прижаться к жесткой груди. Вдохнуть его запах не украдкой, а уверенно и спокойно, позволить себе расслабиться в его присутствии.

А еще мне очень, очень хочется поделиться с ним не только дурацкими школьными историями, но и по-настоящему личным. Например, поведать Глебу о том, что в том же десятом классе, всего лишь через несколько дней после школьного этапа олимпиады я потеряла родителей и попала в детский дом, а та учительница за глаза начала называть меня «детдомовкой». Я знаю, что Глебу можно довериться, но не успеваю сказать и слова.

— А ты что, не списывала? Вообще? — Изумленный и дразнящий голос Покровского вклинивается в паузу в нашем с Глебом разговоре, и мне остается только радоваться, что до откровений не дошло: Влад ведь тоже здесь. — На школьном этапе все списывают.

На миг я зажмуриваюсь, старательно сдерживая раздражение. Господи, как он меня бесит. Просто ужасно бесит.

И хуже всего — от него никуда не деться.

Мы никогда не проводим время с Глебом вдвоем. Его лучший друг всегда идет приложением, а я не знаю, в какую словесную форму облечь рвущиеся из меня возражения, чтобы не раскрыть своих истинных чувств. Мы ведь с Глебом просто друзья.

Просто друзья. И только.

* * *

— Уф, успел! — Перед мной тормозит запыхавшийся Глеб, и я смеюсь, осмотрев его с ног до головы: волосы взъершены (впрочем, как и всегда), лицо раскраснелось, куртка распахнута настежь, словно на улице не март с двадцатиградусным морозом, а необычайно жаркий апрель.

— Ты бежал, что ли? — спрашиваю я, не прекращая улыбаться и чувствуя легкое головокружение.

Может быть, Глеб все-таки не считает наши отношения исключительно дружескими. Разве к друзьям торопятся настолько?

— Ага, — отвечает он легко, окидывая холл кинотеатра ищущим взглядом. — Не хотел пропустить начало.

Улыбка слетает с моего губ в один миг. К счастью, Глеб не видит, как я, справившись с эмоциями, выставляю напоказ приветливо-дружелюбное выражение лица.

Какая же я дура! Господи. Конечно, Глеб мчался от метро к кинотеатру не ради меня, и только я в своей дурацкой надежде на ответные чувства не замечаю очевидного.

Мы друзья. Друзья. И только друзья.

— А вот и вы. — Раздается позади меня глубокий и спокойный голос. Рядом расплывается в приветственной улыбке Глеб, а я морщусь.

Разуется. Разумеется, он пригласил Покровского пойти с нами.

— Влад, — выдавливаю я, оборачиваясь, и изо всех сил стараюсь сохранить на лице нейтральное выражение.

Не приветливое и тем более радостное: несмотря на мои упорные попытки никогда не демонстрировать вызванного его присутствием недовольства, не только Покровский, но Глеб знают, что никакой дружеской приязни от меня ждать не стоит. Мы просто упорно делаем вид, что наша троица — добровольный дружеский союз, а не странное, почти насильно навязанное всем сторонам объединение.

Иногда я всерьез задаюсь вопросом, не очевидна ли моя идиотская влюбленность настолько, что Глеб о ней знает и намеренно использует Влада как буфер? Как иначе объяснить тот факт, что за почти два года нашего общения мы ни единожды не выбрались куда-то вдвоем?

* * *

Со своей участью безответно влюбленной идиотки я полностью примиряюсь в конце третьего курса. У Глеба заводится постоянная девушка и теплые карие глаза сияют счастливым блеском, когда он смотрит на нее так, как никогда — ни разу, ни на секундочку, ни на миг — не взглянул на меня.

По ночам я плачу, листая постоянно пополняющийся архив фотографий в профиле девушки, на чьем месте мечтаю оказаться всей душой. Теперь это Маша и Глеб ходят в кино: вдвоем, на те самые фильмы, что еще несколько месяцев назад мы планировали смотреть вместе. Они проводят каждую свободную минуту в обществе друг друга, а мне достаются только крохи: шутливые перешептывания на парах и обрывистые, ерундовые разговоры на переменах.

Обижаться смешно и глупо, но я чувствую себя заброшенной на дальнюю полку вещью. Хотя и знаю, что столь всестороннее невнимание Глеба временно: у него конфетно-букетный период и даже с Покровским, с которым они дружат много лет, он общается только в институте.

* * *

— Кристина. — Я вздрагиваю, почти подпрыгнув на стуле от неожиданности, и чувствую, как загораются румянцем щеки, прежде чем обернуться.

Справа от меня стоит Влад. Как всегда, в пафосном костюме (интересно, сколько у него таких в гардеробе?) и с едва заметной ухмылкой на губах.

Надеюсь, ухмыляется он не потому, что успел заметить, как я несколько минут подряд пялилась в другой конце коридора. А именно: на малопосещаемый закуток, где сейчас Глеб целуется со своей Машей. Всю долбанную перемену.

Вот такая я мазохистка.

— Да? — В моем голосе ноль энтузиазма и ни капли радостной приветливости. Впрочем, Влада обычно не останавливает ни то, ни другое.

— У тебя ведь закончились пары? — спрашивает он вдруг, и я киваю, не понимая, какое ему дело до моего расписания. — Пойдем в кино? На «Человека-паука»?

— Что? — Теперь мне даже не нужно притворяться заинтересованной в разговоре: я на самом деле удивлена и почти заинтригована. — Зачем? Почему?

В ответ Влад смеется. Только… как-то иначе, чем обычно. Неестественно.

Наверное, без Глеба ему тяжело и непривычно поддерживать со мной разговор. Неловкость, обволакивающую нас, можно резать ножом.

— Тебя Глеб попросил? — осеняет меня вдруг.

Вот откуда это странное приглашение. Конечно, Глеб просто вспомнил, что я хочу посмотреть третью часть и ненавижу ходить в кинотеатры в одиночестве. Но у него Маша и свидания. А меня можно отправить с Владом. Удобно, ничего не скажешь.

Услышав мой вопрос, Влад резко мрачнеет и усмехается уже иначе, зло.

— Нет, — говорит он отрывисто. — Мой мир не вращается вокруг Глеба.

Намек в его словах я предпочитаю не заметить и уточняю свой вопрос, вскинув бровь и сложив руки на груди:

— Тогда с чего бы ты захотел пойти в кино со мной? — В моем голосе столько подозрения, что становится смешно: как будто в предложении Влада содержится что-то ужасно сомнительное, а не обычный киносеанс.

Он непринужденно пожимает плечами и кивком головы указывает на сцену за моей спиной. Я не оборачиваюсь: спасибо, мне теперь и вовек не забыть, как Глеб милуется со своей Машей, наплевав на окружающих.

В направленном на меня взгляде Влада, кажется, светится понимание. К счастью, говорит он строго по делу:

— Наш дорогой Глеб, очевидно, снова бесконечно занят, а я хочу посмотреть фильм, который давно ждал. А еще, — тут он самодовольно ухмыляется, — я готов предоставить тебе шанс для реванша. Помнишь, как разгромно ты проиграла в аэрохоккей в последний раз? Ты не забила ни одного гола, Кристина. Ни одного.

Я громко фыркаю.

— У меня в тот раз была температура. Нашел, чем гордиться. Я все равно выигрываю чаще тебя. И сегодня тоже выиграю. — Под насмешливым взглядом серых глаз я подхватываю сумку и плащ с широкого подоконника и делаю решительный шаг вперед. — Пойдем уже. Мне вечером еще билеты писать.

В тот день я действительно выигрываю у Влада все пять матчей в аэрохоккей, что странно: он играет не хуже меня. А если быть совсем уж честной: немного, самую чуточку, но лучше.

Объяснение его растерянности я обнаруживаю следующим утром в заголовках новостей: накануне за взятку в особо крупном размере был задержан депутат Покровский. Еще несколько дней спустя Глеб сообщает мне, что Влад вместе с матерью и сестрой уехал из страны и не вернется на четвертый курс.