К вечеру я наконец-то могу выдохнуть. Чувствую себя так, будто мое тело пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно. Все внутри трепещет и ноет от непривычного напряжения.
Испытание Макара было… боже, даже думать страшно! Диким, животным и до неприличия откровенным. Когда его огромные грубые руки касались меня, а низкий рык вибрировал прямо у уха, я не просто таяла. Я испарялась.
Внутри все сжималось от желания, а разум отключался, оставляя только тело и его примитивные стыдные реакции.
Макар говорил на языке, который мой мозг отказывался понимать, а вот тело принимало безоговорочно.
Каждое его прикосновение было заявкой на владение, и к своему ужасу, я понимала, что была готова капитулировать.
А потом Герман со своей холодной расчетливой игрой. Этот бесстрастный садист! Он ничего не делал! НИЧЕГО! Ну, почти.
Но его пристальные, пронзительные серо-голубые глаза, скользящие по мне, казалось, сдирали кожу, обнажая все нервные окончания разом.
Каждое мимолетное, «случайное» прикосновение обжигало, как раскаленный металл.
А хриплый и соблазнительный шепот заставлял кровь стучать в висках и сладко пульсировать в самых чувствительных местечках.
Он играл на моих нервах, как Паганини на скрипке, а я сгорала от стыда и возбуждения.
Мне нужно чем-то заняться, иначе я взорвусь. Хватаю тряпку и начинаю вытирать стол в гостиной. Герман смотрит на меня с немым вопросом, а Макар фыркает.
— Ты не прислуга, — рычит. — Оставь это дерьмо. Иди лучше посиди у меня на коленях.
Хочу ли я? О да! Безумно! Это бы взбесило Германа.
Я прекрасно видела, как они зыркали друг на друга весь день. Ну прям олени во время гона! Когда линька заканчивается и рога крепнут, они начинают бодаться за самку. Кстати, их рога частенько сплетаются, и выглядит это весьма комично… Ладно, я от стресса опять не о том думаю.
Поскольку в правилах ничего не сказано про мои ответные ходы, в голове рождается идея. Я должна рискнуть! Нина Орешкина — не покорная овечка!
Подхожу сначала к Герману. Беру его большую руку с тонкими пальцами, подношу к своим губам и, глядя ему прямо в глаза, оставляю на тыльной стороне ладони медленный, влажный, невероятно чувственный поцелуй.
— Спасибо, Герман. Твое испытание было гениально, — говорю сладким голосом, в котором нет и капли фальши. — Оно показало мне, насколько я сильная.
В его серо-голубых глазах на секунду мелькает неподдельное изумление. Затем бандюк снова натягивает маску холодной уверенности. Но я чувствую, что его тело натянуто, как струна.
Затем поворачиваюсь к Макару. Не дотрагиваюсь до него, хотя все внутри отчаянно желает прижаться к его мощной груди. Вместо этого я провожу кончиками пальцев в сантиметре от его тела, повторяя тот жест, которым он «метил» меня на примерке. Томно смотрю на него из-под полуопущенных ресниц.
— А тебе, Макар… спасибо за ярость. Она такая… живая, — шепчу, облизывая губы. — Напоминает мне, что даже у самых сильных хищников есть уязвимое место.
Оба бандита в полном шоке. Молчат и ошарашенно смотрят на меня.
Воздух трещит от напряжения. Первое правило при столкновении с абьюзом — не становиться жертвой. Не взращивать ее в себе. Укреплять свой стержень.
Да, мне было страшно, горячо, и я безумно возбуждена. Но это мои чувства, которых эти двое не увидят. Точнее, увидят, только когда заслужат.
Раздается звонок в дверь, Макар идет открывать. Возвращается с пачкой пакетов от брендов, от которых у меня глаза на лоб лезут.
— Твоя одежда. Примерь. Я бы посмотрел, если ты не против, — говорит на удивление спокойно.
Я в шоке. Герман молчит, его желваки ходят ходуном. Что с ними? Неужели моя фраза про слабое место попала в цель?
— Хорошо, я примерю. Только говорите честно, идет мне или нет, — беру пакеты. Ткани нереальные: шелк, кашемир… Боже, если это все продать, моему дяде лет пять не придется работать!
Начинаю с джинсов и простой черной блузки. Джинсы сидят как влитые, подчеркивая округлость бедер. Блузка мягкая и струящаяся. Оставляю интригующий вырез, не застегивая две пуговицы.
— Строго, — бурчит Макар, оценивающе осматривая меня. — Но жопа… ничего.
— Элегантно, — парирует Герман, его взгляд скользит по мне, и низ живота вспыхивает возбуждением. — Но слишком много ткани.
Следом надеваю платье. Облегающее, цвета бордо, с разрезом до бедра. В комнате на секунду воцаряется тишина.
— Да, — коротко и емко говорит Макар, его глаза темнеют. — Это да.
— Цвет твой, — сообщает Герман, и в его глазах я вижу одобрение. — Но разрез можно было бы сделать и повыше.
А потом наступает очередь черного кружевного белья.
Я запираюсь в ванной на первом этаже, сердце колотится. Рассматриваю комплект. Это просто два кусочка кружева, которые лишь подчеркивают, а не скрывают!
Выхожу, стараясь не краснеть. Молча вращаюсь на месте под пристальными взглядами двух мужчин. И ловлю себя на мысли, что, несмотря на стыд, мне это нравится.
Макар издает низкий одобрительный горловой рык. Пожирает меня голодным взглядом.
— То, что надо, — выдыхает. — Как я и говорил. Минимум ткани, максимум тела.
Герман медленно встает, подходит ко мне. Пальцами холодными от бокала скользит по кружеву на моем бедре. Мурашки бросаются врассыпную.
— Идеально, — говорит тихо, и его дыхание опаляет кожу. — Но снимать это будет еще приятнее.
Забираю всю одежду и, чувствуя себя невероятно живой, бегу в свою комнату.
— Спасибо, — тихо бросаю на прощание и захлопываю дверь.
Надеваю шелковую ночнушку и ложусь в постель. Засыпаю с мыслями о двух парах глаз: холодных, как лед, и горячих, как пламя.
Я лежу на огромной кровати, залитой мягким светом. Они оба рядом, и их присутствие ощущается физически.
Герман приближается первым. Он не спеша склоняется ко мне, и его прохладные и влажные губы касаются кожи у самого виска.
Его язык выписывает медленные круги на моей шее, заставляя меня выгибаться и терять связь с реальностью.
Его пальцы длинные, невероятно точные, скользят по моему телу. А глаза, как сканер, считывают малейшую реакцию.
Герман находит каждую точку, о которой я сама не знала: впадинку у ключицы, изгиб под грудью, внутреннюю сторону бедра, где кожа особенно нежная.
Каждое его прикосновение сводит с ума. Он задерживается на моих сосках, заставляя их набухнуть и затвердеть под шелком ночнушки, а затем, не снимая ее, проводит по ним губами, и сквозь ткань исходит волна ослепительного удовольствия.
И тут же с другой стороны на меня налетает Макар. Он не исследует. Он берет.
Огромные ладони охватывают мои бедра, грубая щетина царапает кожу плеча.
Его поцелуи — не искусство, как у Германа, а чистый голод. Он властно и требовательно впивается в мои губы, заставляя их раскрыться, а его язык проникает в мой рот.
Их прикосновения дополняют друг друга, создавая невыносимую симфонию ощущений.
Холодная нежность Германа, растворяющая волю, и жгучая первобытная ярость Макара, пробуждающая самые глубинные инстинкты.
Один держит меня на тонкой грани экстаза, другой толкает в него с размаху.
Я не чувствую страха. Только нарастающую, всепоглощающую волну удовольствия, которая смывает все мысли и условности, оставляя лишь чистое животное начало.
Страшно осознавать, насколько мое тело откликается на эту двойную атаку. Насколько сильно ему нужно и то, и другое. Но это так притягательно…
Их тела такие разные. Гладкое и рельефное у Германа, мощное и испещренное татуировками у Макара.
Они сплетаются со мной в едином нарастающем ритме. Руки одного скользят по спине, в то время как губы другого опускаются на грудь.
Я теряю границы, перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинаются они.
И я… полностью растворяюсь в этом вихре, отдаюсь двойному удовольствию, зная, что сопротивление бесполезно, да я уже и не хочу сопротивляться…
Меня будит настойчивый стук в дверь и бодрый голос Германа.
— Вставай, золотце, пора завтракать. И начинать второе испытание…