Перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях и без извлечения экономической выгоды. Все права на произведение принадлежат владельцам авторских прав и их представителям. 

* * *

Найвер Хельд шел по глубоким следам своего друга Курцлебига. Крупные хлопья снега кружили и медленно падали вниз, словно их придавливало невидимой силой. Серые тучи заволокли небо нависая над путниками.

Тяжесть. Это первое слово пришедшее на ум.

Все вокруг казалось тяжелым и мрачным.

Снег, пригибающий к земле каждую ветку. Невидимые грозовые тучи, застилающие ночное небо. Доспехи его отца, кожаные, с серебряными дисками, вырезанными из костей южных народов и обагренными кровью многих поколений семьи Хельд, имели свою мрачную историю. Даже отсутствие цвета давило на его душу. Впереди, сгорбившись от холода, едва виднелась черная фигура Курцлебига. Следы, по которым шел Найвер, казались черными ямами на безупречной белизне. Деревья, мимо которых они проходили, эбеновые призраки, стонущие под тяжестью собственного бремени, безмолвно наблюдали за воинами.

Говорили, что мягкие южные города-государства верят в загробную смерть, лишенную цвета. Серая еда. Безвкусное пиво. Их смерть была такой же безрадостной, как и их унылая жизнь. Единственным, что в ней было хоть сколько-нибудь привлекательным, была идея о том, что убитые тобой люди должны вечно следовать за тобой, подчиняясь каждому твоему приказу. Южане были безумны. Даже их загробная жизнь казалась извращенным способом самоистязания. Вместо того чтобы находиться в окружении друзей и почитаемых предков в Зале Войнов Раче, южане оказались в окружении тех, кого они ненавидели настолько, что готовы были убить.

Найвер снова взглянул на спину Курцлебига. Интересно, готовы ли они убить друга только ради того, чтобы у них был хоть один человек, который им нравится.

Однако Гегнер жили еще севернее, чем Хайм, и это было совсем не похоже на набеги на юг.

Несмотря на то, что в отряде было двадцать человек, Найвер видел только широкую спину Курцлебига. Этот человек был искусным бойцом: за все время их тренировок Найвер ни разу не смог нанести ему ощутимый удар.

Если из-за него мы заблудимся, я буду вечно над ним насмехаться.

Два неопытных воина, заявивших, что они пропустили поворот и сбились с пути, покажутся трусами. Хуже и быть не может.

Листиг уже никогда не будет смотреть на меня по-прежнему.

Ночной холод пробирался сквозь меха и доспехи, и Найвер очень сильно скучал по теплу своей жены.

Хуже того, его отец, который, без сомнения, смотрел вниз из Высокого Зала Раче, где те, кто убил более пяти врагов, прежде чем пасть, принимали с достоинством свою загробную смерть, плакал бы от стыда.

Черт возьми, как же холодно!

Набег на соседнее королевство казался приключением, когда они покидали Хейм. Путешествие на север с десятком кровожадных войнов, слушание их историй каждый вечер, пока они разбивали лагерь, было мечтой, ставшей явью. Теперь, после трех дней скитания по вечнозеленому лесу, отделяющему Хайм от Гегнера, это возбуждение давно сменилось скукой. Ко второй ночи большинство историй повторялись. И приключения были гораздо менее комфортными, когда вам не разрешали разжигать огонь ночью из-за страха быть замеченным часовыми Гегнера.

— Если ты не вернешься, — пообещала Листиг, — я буду молить Раче отомстить королю Хорику за то, что он забрал тебя у меня.

Найвер объяснил, что это будет рейд от имени Раче, и что Повелитель Возмездия был на их стороне.

— Гегнеры напали на фермы вдоль нашей северной границы. Если мы не отомстим, то никогда не будем ужинать в Зале Войнов Раче.

Листиг закатила глаза, как делала, когда считала, что он ведет себя глупо, но знала, что не сможет переубедить его.

— Будь осторожен, — сказала она ему. — Тут что-то не так.

У нее постоянно были чувства по любому поводу, и она удобно забывала все случаи, когда они ничего не значили.

Впереди Курцлебиг замедлил шаг и остановился, пытаясь высвободить топор, висевший у него за спиной.

Мы на месте?

Найвер выхватил отцовский меч. С тех пор как король Хорик вручил его ему в руки и рассказал о том, как его отец погиб, убивая мерзких ублюдков гегнера, он жил ради этого момента. На протяжении четырех поколений этот меч снова и снова закалялся в крови гегнеров.

Сегодня будет день Найвера. Он заставит своего отца гордиться им и покажет Листиг, что он настоящий мужчина, готовый оставить безумства молодости позади. У них будут дети, и когда-нибудь король Хорик или, может быть, Вут, его старшая дочь — вручит этот меч первенцу Найвера.

Найвер придвинулся ближе к своему другу и прошипел:

— Почему мы остановились?

Наконец сняв с плеча топор, Курцлебиг ответил:

— Не знаю.

За спиной Курцлебига смутный силуэт помахал им рукой, призывая не высовываться. Найвер узнал грубоватую фигуру Альтерера, седого воина, который убил больше людей, чем Найвер когда-либо встречал.

— Город находится на вершине того холма, — сказал им Альтерер, указывая своим топором.

Найвер прищурился в темноту. Какой холм?

Он понятия не имел, откуда его приятель узнал, где они находятся.

Если бы они поднялись на вершину этого холма и оказались дома, он бы не удивился. Через полчаса первого дня каждое дерево и долина выглядели одинаково. Они легко могли бы блуждать бессмысленными кругами, и он бы ничего не узнал. Поздно вечером второго дня, после того как они удалились в свою палатку, чтобы укрыться от холода, он спросил Курцлебига, не считает ли он это шуткой, которую воины сыграли с двумя бескровными юношами.

— Если это так, — прорычал его друг, — я обагрю их кровью свой топор вместо проклятого Гегнера.

— Шляйхен провела разведку впереди, — поделился Альтерер. — Она говорит, что там нет сторожевых вышек, и в городе тихо.

— Никакой охраны? — Спросил Курцлебиг. — Совсем никакой?

Альтерер зарычал:

— Разве я тебе только что не это сказал, черт возьми?

— Но...

Старик сделал рубящий жест свободной рукой, и Курцлебиг захлопнул ему рот.

От его дыхания шел пар, Альтерер уставился на двух молодых людей, заметив их обнаженное оружие резким кивком.

— Держись позади меня. Когда я бегу, бегите и вы. Хорошая драка — прекрасная вещь, но убивать врага, не подвергая себя опасности, — это... — Он сплюнул в снег. — Красивее.

Найвер хотел поправить мужчину, но передумал. Черная фигура в ночи, старый воин все еще каким-то образом умудрялся выглядеть испуганным.

Мне это кажется.

— Убить их, пока они спят? — Выпалил Курцлебиг.

— Если ты хочешь будить их по одному, а потом ждать, пока они наденут доспехи и разминутся, вперед, ты, гноящаяся зобная промежность. Но они напали на нас, и Повелитель Возмездия требует почестей.

— Убей одного, — пробормотал Найвер, вспоминая то, что сказал ему отец, — и ты чистокровный воин. Убей пятерых, и ты будешь вечно обедать в Высоком Зале Раче.

— Чертовски верно, — пророкотал Альтерер. Перекинув топор через плечо, он хлопнул Курцлебига, а затем Найвера по плечу, чуть не сбив их с ног. — Держитесь за мной, и мы выпьем по кружечке, когда вернемся домой.

Повернувшись, он уставился в темноту и пробормотал что-то о своих коленях.

Альтерер двинулся в путь, сначала медленно, и Найвер последовал за ним в сопровождении своего друга.

Курцлебиг ткнул его в ребра и прошептал:

— Мы выпьем с кровожадными!

Найвер вспомнил, как сидел за столом детей и наблюдал, как его отец поднимал кубки вместе с другими воинами. Его отец убил по меньшей мере пятерых и теперь ужинал рядом с Раче.

Позже, будучи подростком, Найвер сидел с другими бескровными, мечтая о том дне, когда он заслужит там свое место.

Альтерер зашагал быстрее, а затем перешел на бег трусцой.

— Похоже, он умрет прежде, чем мы доберемся до вершины холма, — пошутил Курцлебиг.

Холм становился круче, и вскоре все трое дышали слишком тяжело, чтобы разговаривать.

Что-то пролетело мимо ушей Найвера, сердитое тс-с-с!

— Что это сейчас было?!

— Беги! — Альтерер бросился прочь в ночь, Найвер и Курцлебиг последовали за ним.

Он быстрее, чем я думал!

Где-то кто-то испуганно закричал от боли.

Крепче сжимая меч, Найвер побежал быстрее. Впереди в снегу показалась темная фигура, и он перелетел через нее.

Это был Альтерер? Что-то ударило его в живот, выбив воздух из легких, и он упал, кувыркаясь.

Тяжесть.

Найвер моргнул, увидев падающий прямо на него снег. Значит я лежу на спине?

Я споткнулся?

— Я в заднице!

Узнав голос Курцлебига, Найвер повернул голову. Его друг лежал в снегу в шаге от него, из его груди торчали две стрелы. Меч его отца лежал в снегу между ними.

Курцлебиг протянул руку, чтобы дотронуться до древка одной из стрел, и заскулил.

— Все не так уж и плохо, — сказал ему Найвер. — Я помогу тебе подняться. Доберись до города. Убей одного, чтобы заслужить свое место.

Курцлебиг кивнул, но не сделал попытки подняться.

— Просто... — Найвер шумно выдохнул. Боги, он устал. Он носил отцовские доспехи бесчисленное количество раз, жил в них, пока они не стали казаться ему еще одним комплектом одежды. Но взбираться на холм было чем-то новым. — Просто...

— Найвер, — произнес Курцлебиг влажным и булькающим голосом, как будто он пытался говорить с полным ртом пива. Он поднял руку, указывая пальцем.

— Я не понимаю, что ты... — Найвер увидел стрелу, торчащую у него из живота. — О.

Боль ударила его, как сапогом по яйцам, и он захрипел от боли. На какое-то безумное мгновение он возненавидел своего друга за то, что тот указал на стрелу. Как будто иначе он мог бы не знать о ране и избежать этих страданий.

Вытащи это, дьявол! Вытащи это!

— Вытащи это!

Все, что ему нужно было сделать, это пройти остаток пути вверх по проклятому холму и убить единственного война-гегнера. Только одного. Пять было бы лучше, но он слишком устал.

Ты почувствуешь себя лучше, когда в твоих кишках не будет стрелы.

— Я умираю, идиот!

Найвер проигнорировал нытье своего друга. Сжимая стрелу обеими руками, он закрыл глаза и стиснул зубы так, что заболела челюсть. Не хныкать. Его отец был свидетелем этого момента.

Еще не умер. Не слишком поздно.

Он потянул, но проклятая штука едва шевельнулась, потянув за что-то глубоко в животе.

Вытащи это. Убей хотя бы одного гегнера.

Ничто другое не имело значения, даже помощь Курцлебигу в его первом убийстве.

Зарычав в надежде, что это не оставит места для рыданий, Найвер попытался высвободить стрелу. Казалось, мышцы его живота сжались вокруг рукояти, не желая отпускать ее. Что-то порвалось, когда она наконец освободилась.

Найвер тупо уставился на раздробленный кончик, широко растопыренное острие.

Где?

Он закрыл глаза. Наконечник стрелы оторвался и застрял где-то у него в животе.

Не имеет значения.

Он не проживет достаточно долго, чтобы рана загноилась. Ему нужно было только добраться до деревни.

— Мне очень жаль, — сказал он своему другу, но Курцлебиг был слишком занят, прося маму забрать его домой, чтобы выслушать.

Курцлебиг был не единственным, кто плакал. Стоны боли и прошипевшие молитвы донеслись до Найвера из темноты. Добрался ли кто-нибудь до деревни Гегнер?

Они были готовы встретить нас.

Однако они не были готовы к тому, что он снова поднимется на ноги и прорвется сквозь трусливых гегнеров.

Папа, ты смотришь?

Он попытался подняться, но ничего не получилось. Ноги не слушались его.

Приподнявшись на локтях, Найвер уставился на свои ботинки. Он не мог заставить их двигаться, не мог пошевелить даже пальцем ноги.

Снова откинувшись на спину, он уставился на падающий снег. На его ресницах собрались снежинки, и он сморгнул их.

— Я не собираюсь подниматься на этот холм и никого не убью.

Хотя это звучало так, словно он объявлял о принятом решении, он знал, что это неправда. Стрела, должно быть, пробила его насквозь и раздробила позвоночник.

Папа, у тебя дерьмовая броня.

Оглядываясь назад, учитывая, что вскоре он должен был стать третьим Хельдом, умершим здесь, это, вероятно, не должно было удивлять.

Курцлебиг поговорил со своей младшей сестрой, умоляя ее сказать маме, что он совершил ошибку, и она должна немедленно приехать за ним.

— Мы умрем без крови, — сказал Найвер своему другу, наклоняя голову, чтобы видеть его.

Курцлебиг проигнорировал его.

Глаза Найвера снова нашли отцовский клинок, который уже начал исчезать под падающим снегом. Еще несколько часов, и он исчез бы, никогда не передаваясь по наследству. Не то чтобы у Найвера было кому его отдать.

— Я не буду сидеть в Зале Воинов Раче.

Всю свою жизнь он мечтал присоединиться к отцу в Высоком Зале, где сидели воины, совершившие пять или более убийств. Так много ночей он представлял, как его отец говорит: "Я горжусь тобой".

— Я его больше никогда не увижу.

Он вырос, слушая, как его отец хвастается дедушкой Найвера, который убил более дюжины войнов-гегнеров, и теперь он тоже никогда его не встретит.

Найвер протянула руку, чтобы коснуться лезвия: холодная сталь, гладкая и смертоносная. Оружие воина. Он нахмурился, глядя на свои пальцы, сжал их в кулак, а затем широко развел. В отличие от ног, его руки все еще работали.

Он перевел взгляд с Курцлебига, чьи всхлипы становились тише с каждым вдохом, на меч.

Одно убийство.

Только сейчас он осознал, сколько вопросов ему и в голову не приходило задать. Если бы он убил кого-то, кто уже умирал, это все равно считалось бы? А что, если бы он убил друга, а не врага?

Раче был Повелителем Мести. Он был Богом ярости, войны и жестокого возмездия. Ни разу Найвер не слышал, чтобы кто-то торговался с Богом или обсуждал более мелкие детали того, что представляет собой правильное убийство. Раче был богом абсолютов. Черно-белый, как этой зимней ночью.

— Кровь есть кровь, — сказал вслух Найвер. — Убийство есть убийство.

Схватив меч, он ударил своего друга ножом в бок. Из положения лежа это был слабый и неуклюжий удар.

Курцлебиг уставился на него с нескрываемым удивлением.

— Ты чего...

Найвер ударил его клинком в шею, загоняя лезвие глубже, пока его лучший друг не затих, склонив голову набок и обвиняюще глядя на него. Вытащив меч, он использовал острие, чтобы оттолкнуть лицо Курцлебига, но его голова продолжала запрокидываться, чтобы смотреть на Найвера. К тому времени, как он сдался, черты лица Курцлебига превратились в сплошные черные раны на бледной плоти.

Тяжесть.

Это слово приобрело новое значение.

Чувство вины было тяжелее доспехов.

Чтобы избежать обвиняющего взгляда Курцлебига, Найвер наблюдал за падающим снегом, ожидая смерти.

* * *

Зал Войнов Раче тянулся бесконечно, нескончаемые ряды дубовых столов и скамеек были заняты воинами. Мерцающие свечи выстроились вдоль стен и стояли втиснутыми в пустые тарелки. Сотни поколений павших бойцов. За исключением тех, кто обедал в Высоком Зале, здесь были все чистокровные мужчины и женщины, которые жили и умерли, поклоняясь Повелителю Возмездия. Те потенциальные воины, которые умерли бескровными, бродили между столами, неся блюда с едой и кувшины с элем, обреченные служить кровожадным до конца вечности.

Разрываясь между облегчением и стыдом, Найвер сглотнул.

Я умер как чистокровный воин. В лучшем случае это была формальность.

Какой справедливый Бог допустил бы убийство твоего друга, чтобы войти в его чертог?

В конце концов Раче осознает свою ошибку и либо изгонит Найвера, либо заставит его служить в качестве одного из бескровных.

Взглянув вниз, он увидел, что все еще одет в свои доспехи, а отцовский меч висит у него на боку. Расстегнув рубашку, он не увидел и намека на свою рану. Плоть под старыми кожаными доспехами оставалась гладкой и совершенной.

Найвер целую неделю ходил по залу, не встречая никого знакомого. Иногда он втискивался между двумя воинами, чтобы поесть и попить, каждый раз разочаровываясь в компании. Всю свою жизнь он слышал рассказы о нескончаемом шумном праздновании, происходящем в этом зале, о воинах, расплескивающих эль вместе со своими товарищами-героями. Вместо этого все, что он видел здесь, были мужчины и женщины, угрюмо уставившиеся в свои кружки или без особого энтузиазма ковыряющиеся в еде.

Может быть, Высокий зал лучше.

Он также ожидал, что войнов будут постоянно вызывать на миссии кровавой мести. Несколько раз он видел, как безкровный лавирует между столами в поисках добровольца, который откликнулся бы на молитву о мести от имени Раче, но их игнорировали.

Здесь не было ни дня, ни ночи. Ни солнце не взошло, ни луна не прогнала его. Когда воины уставали, они просто опускали голову на стол и засыпали, похрапывая над остатками своей последней трапезы.

Когда Найвер наконец увидел знакомое лицо, он остановился, потрясенно уставившись на него.

Его отец, Бешиссенер Хельд, сидел с несколькими мужчинами, которых Найвер знал с детства. Двое были дядями, остальные — друзьями семьи. Его отец выглядел моложе, чем он помнил, но так же как-то более сгорбленным, как будто десятилетие, прошедшее после его смерти, ранили его душу.

Протиснувшись между дядями, Найвер сел.

— Ты сказал мне, что убил пятерых войнов гегнера. Почему ты не в Высоком Зале?