Он сидел на крыльце до позднего вечера, отвлекаясь на подобные мысли. Если бы не дождь, он мог бы увидеть открытую дверь в известняковой скале на дальнем краю долины, и если бы он увидел ее открытой, он мог бы понять что-то большее о ней, о ее природе или цели. Но шел дождь, и он не стал вглядываться.

Только через два дня, когда буря наконец стихла, и люди из деревни стали появляться на размытой дороге — сначала проверяли Монгката, Касема и других фермеров в долине, искали смытые наводнением вещи, тачки, бочки, горшки, деревянные башмаки, которые так и не были найдены, оценивали разрушения, — кто-то заметил открытую дверь.

Это было идеальное квадратное отверстие в розово—сером известняке, в два раза выше человека и в два раза шире. Некоторые сначала предположили, что это может быть пещера, но Касем с первого взгляда понял, что это не пещера, и когда он заглянул в нее, то почувствовал, что внутри него что-то открылось, какой-то темный проход в страх, о котором он и не подозревал. Никто другой, однако, похоже, не разделял этого страха, и поэтому он присоединился к ним в подъеме по склону, чтобы изучить отверстие.

Вблизи было еще более очевидно, что это не естественный проход. Каким-то образом камень по обе стороны был отшлифован, а затем вырезан изящным, витиеватым шрифтом, который никто из жителей деревни никогда раньше не видел, но который, тем не менее, казался всем им знакомым, как будто, если только присмотреться или подумать чуть внимательнее, из форм можно было бы извлечь смысл.

— Возможно, это старый имперский шрифт, — предположил Хиронг.

Широкий, откровенный, умный человек, Хиронг был единственным, кто когда-либо совершал трудный поход из долины — единственным, кто совершил его и вернулся, во всяком случае, — и поэтому именно к Хиронгу обращались жители долины, чтобы разрешить споры о земле, скоте и всевозможных мелких делах.

Однако Сада подошла вплотную к стене, обвела пальцем письмена, прижалась лицом к камню, затем серьезно покачала головой.

— Это не дело женщин и мужчин, — сказала она. — Это дело иной расы.

Эти слова вызвали нервное возбуждение среди людей. Касем почувствовал, как странная пещера внутри него самого открылась еще немного.

Саде было всего семнадцать лет, она родилась слепой в ярости бури, не похожей на ту, что только что прошла. В отличие от всех остальных жителей долины, ее кожа была цвета молока. Ее слепые глаза тоже были белыми, хотя казалось, что их ободок налился кровью. Если в практических вопросах люди обращались к Хиронгу, то с самыми тяжелыми вопросами — о судьбе, свободе и возможностях будущего — они обращались именно к слепой Саде, потому что именно Сада, одна среди всех жителей деревни, слышала голоса Богов. Они приходили к ней, говорила она, в шуме дождя, в журчании реки по камням, в шуме ветра, гуляющего по высоким скалам, даже в топоте детей и хрюканье свиней.

— И что там написано? — спросил кто-то после долгой паузы.

Сада подняла щеку от камня, невидящим взглядом окинула долину, еще раз проследив участок сценария, затем покачала головой. Она только открыла рот, чтобы ответить, когда в глубине пещеры что-то зашевелилось, в тени появилась фигура, сначала неясная, а затем все более четкая, когда она скользнула вперед.

Люди в деревне задыхались, отступали назад, набрасывали в воздухе пальцами поспешные обереги, захлебываясь обрывками молитв. Касем потянулся к Леку, но Сирикет уже схватила его, ее сильная рука обхватила его за грудь, оттаскивая в сторону, подальше от странной двери. Не было времени сделать что-либо еще, прежде чем фигура шагнула из темноты на солнечный свет.

Оно было одето в длинное серебристое платье, напомнившее Касему о дожде, и изучало жителей деревни серыми глазами. Был ли это мужчина или женщина, он не мог сказать. Оба? Ни то, ни другое? Это не имело значения. Важна была красота этого лица, тяжесть взгляда. Оно имело пропорции человека, но все, кто смотрел на него, знали, что это не человек.

— Господь, — сказала Сада, преклонив колени при произнесении этого слова.

Фигура слегка наклонила голову в знак признательности, затем пробежала глазами по небольшому собранию. Один за другим жители деревни опускались на колени. Некоторые склонили головы. Другие наклонились вперед, прижав брови к влажной земле. Только Касем не сводил глаз с фигуры, и поэтому только Касем увидел, как уголок рта Божества Расаа скривила улыбка.

О том, что это был один из Расаа, сомнений быть не могло. Кто еще, кроме древнего духа долины, мог открыть эту дверь в скале? Кто еще мог выйти из нее в одежде, простой и великолепной, как муссонный дождь? Истории деревни были наполнены рассказами о Богах Расаа, о том, как они поднимались из реки или спускались с облаков. Об их дарах. Об их хитрости. Именно Расаа Касем молился каждый день с самого детства — молился о здоровье и урожае, молился о любви и мести, молился, несмотря на свой гнев. Однако одно дело — молиться, другое — видеть Божество, стоящее в нескольких шагах от него.

— Встаньте, дети мои, — сказал он, одновременно тихо и величественно, как будто его голос был лишь эхом гораздо более громкого голоса, доносившегося издалека.

Замерев от благоговения, жители деревни поднялись.

— Я пришел к вам с даром, — продолжал он. — Люди этой долины помнили о нас, когда многие забыли, и поэтому именно людям этой долины мы предлагаем новый дом.

Он жестом указал на дверной проем в скале.

— Место мира, радости и покоя.

На мгновение никто не знал, что сказать.

— Серьезно? Снова жить внутри пещеры? — спросил наконец Хиронг, набравшись храбрости и шагнув вперед.

Расаа улыбнулся.

— Это не дверь, как двери в вашем мире. И то, что находится за ней, — не пещера.

— А что там?

— Мне позволено сказать только, что это ваша награда — награда для всех вас — это место мира, радости и покоя.

Сада плакала беззвучными, тяжелыми слезами. Она шагнула вперед, взяла руки Расаа в свои, поцеловала их снова и снова, а затем, не оглядываясь, прошла через дверной проем в скалу. Касем сузил глаза. На несколько мгновений он смог проследить за ней — бледное пятно во мраке. Затем, между одним шагом и следующим, она скользнула в темноту и исчезла.

Расаа кивнул. Дождь опять капал с кончиков листьев.

— Куда это она пошла? — спросил наконец Хиронг.

— В ее новый дом.

— Вернется ли она?

— Никто, прошедший через эти ворота, не может вернуться.

Эти слова вызвали волнение среди жителей деревни

— Но что дальше? — спросила после паузы Сирикет. — Что нас ждет там?

Расаа покачал головой.

— Я уже говорил. Место мира, радости и покоя.

— Мы не знаем, что это значит.

— Некоторые вещи нужно увидеть, чтобы понять. — Расаа одарил ее нежной улыбкой.

В тот день никто больше не проходил через ворота. Когда дальнейшие расспросы не принесли ничего нового, жители деревни вернулись в свои дома, неся с собой странную весть о чудесной двери, открывшейся в стене скалы, и об обещаниях, данных Расаа.

— Я должен пойти и рассказать Нураку, — сказал Лек вечером. — Он никогда в это не поверит.

Касем положил руку на плечо сына.

— Не ходи туда, к дверному проему.

Лек вывернулся из-под его руки.

— Почему бы и нет?

Касем подыскивал нужные слова, чтобы выразить свое беспокойство. Расаа никому не причинил вреда, даже не угрожал. В священных историях было опасно вызывать гнев Божественных существ, но это существо не выглядело разгневанным.

— Просто не надо, — сказал Касем. — Обещай мне, что не пойдешь.

Когда мальчик ушел, Сирикет села на крыльцо рядом с мужем.

— Тебе это все не нравится? — тихо спросила она.

С крыльца открывался дальний вид на каменный дверной проем и силуэт рядом с ним, и со своего места Касем изучал неподвижную серебристую фигуру. Расаа не двигался. Казалось, что он будет стоять там вечно.

— Я... я не знаю.

— Сада доверяла ему, — заметила Сирикет. — А она знала Богов лучше, чем кто-либо из нас.

— Ты говоришь о ней так, как будто ее уже нет.

— Она ушла. Расаа сказал, что никто не может пойти в святое место и вернуться.

Касем посмотрел на свою жену. Он не мог понять, на чем остановился ее взгляд — на дверном проеме или на Расаа.

— Святое место?

— Вот как это называется... все, что лежит за гранью. Мир, радость и покой. Что еще это может быть, кроме святого места?

— Уловка.

Она покачала головой.

— Почему это должен быть обман?

Касем уставился на свои руки. Они были покрыты сажей и мозолями. Он чувствовал боль в большом и указательном пальцах. Он сломал их много лет назад, но эта боль не проходила, как и боль в колене, когда он поскользнулся и подвернул ногу, вытаскивая козу из трясины, как и боль в гниющем заднем зубе. Его нужно было вырвать, и поскорее.

— Мир и радость, — сказал он, затем покачал головой. — Я не знаю. Слишком хорошо звучит, чтобы быть правдой.

— Расаа занимается экстравагантными подарками, — сказала Сирикет. — Все истории сходятся во мнении что это так. Они дают прекрасные награды достойным.

Касем изучал свою жену. Когда они были молоды, он никогда не мог представить ее старой. Теперь, на пятом десятке лет, он не мог представить ее без седины в черных волосах, без морщин, избороздивших лоб и уголки глаз. Он не хотел представлять ее без них. Он наклонился и нежно поцеловал ее в губы, а затем откинулся назад, улыбаясь ей.

— А достойны ли мы?

— А почему нет? — спросила она. — Мы произносим молитвы. Мы делаем подношения.

Она жестом указала на мертвую курицу. По клюву и глазам начали ползать муравьи. По рассказам, Боги приходят ночью, чтобы забрать подношения, но Касем часто вставал ночью — утомленный дневным трудом или охваченный беспокойством по причинам, которые он не мог назвать, — и видел, как обезьяны и древесные белки ссорятся над тушками его подношений.

— Обещай мне, — сказал он, — что ты не войдешь в дверь.

Она наблюдала за ним некоторое время.

— Разве ты откажешь мне в покои? Немного радости — это слишком для меня?

— Никогда, любовь моя, — сказал он и снова повернулся к ней, протягивая руку. Сирикет, однако, уже поднялась на ноги и одним шагом оказалась вне пределов его досягаемости.