Никита искал в палисаднике черную хохлатку. Наказание господнее с этими курами, честное слово. Утром заманишь их в сенцы, перещупаешь всех, насчитаешь: с яйцами столько, выпустишь, а вечером из гнезд вынешь яиц меньше. Двух кур Никита выследил, нашел у них гнезда на початом штабеле торфа за погребом. А вот за черной хохлаткой никак не уследит. Стоит отвернуться, замешкаться, а ее след простыл. Через несколько минут уже кудахчет в репейнике — снеслась. Никита весь репейник облазил, но гнезда так и не нашел. Сегодня тоже прозевал. Собрался закурить, а спичек в кармане не оказалось. Пока ходил в дом за спичками, хохлатка исчезла. Все куры в палисаднике, а ее нет. Знамо дело, несется где-нибудь.

Раздалось кудахтанье. Из-за угла амбара вышла черная курица, остановилась у сковородки с водой и начала пить. Моторин сцепил за спиной пальцы рук, усмехнулся:

— Вот она. Заморилась, никак не отопьется… Эх ты, шалопутная! От кого яйца свои прячешь? От хозяев! Которые тебя с детства поят-кормят. Думаешь, мне не надоело за тобой таскаться? Надоело. Не доведет тебя жадность до хорошего. Я вот гляжу-гляжу, а потом пымаю, возьму топор да ка-ак стебану по дурной башке и — в суп! Узнаешь тогда, как хреновничать…

Курица продолжала пить, не обращая внимания на хозяина. Где же она снеслась? Вышла из-за угла амбара. Так-так… Моторин зашел за этот угол, постоял, прилег на траву, глянул под амбар. Там куриные перья, помет… А дальше видны соломинки, тряпки… Неужели под амбаром несется? Под него не подлезешь. Как же проверить? Никита взял и сенцах гвоздодер, пошел в амбар, отодрал одну половицу, другую и радостно потер ладони. Яйца крупные, чистые… Он положил их в решето, нашел в корзине два болтыша. Это на подкладыши, чтобы хохлатка не оставила свое гнездо.

От меня никуда не спрячешься, — хвастался Никита перед Анисьей, поставив на стол решето с яйцами. — Где хошь найду!

— Много у нас яиц скопилось, — скачала жена. Продать их надо, а то испортятся. В воскресенье на базар поедешь. Вот тебе и будет крупное дело…

— Всегда пожалуста, — согласился Моторин.

— Только смотри, не отчуди чего с деньгами. Последний раз на тебя надеюсь. Опростохвостишься — без моего конвоя шагу не шагнешь! После базара по вокзалу не мотайся, сиди в зале до поезда, а то опять на слезливую мамзель наткнешься…

— Будь спокойна, — улыбнулся Никита. — Никаких зигзагов…

Яйца он продал быстро. Купил новый замок для амбара и стал в очередь за ливерной колбасой. Анисья очень любит такую колбасу, хочется угодить ей. Очередь была длинной, и Моторин долго торчал в ней, нетерпеливо вытягивая шею в сторону продавца. Когда он стал приближаться к нему, подошел парень лет двадцати пяти.

— Слышь, мужик? Возьми на меня килограммчик, — сунул он Никите деньги.

Но тот деньги не взял, спокойно сказал:

— Не прогневайся…

Парень презрительно глянул на Моторина, отошел, пробормотал:

— Деревня матушка…

— Город батюшка… — не остался в долгу Никита.

Минуты через три его тронул за плечо мужчина в солдатской фуражке без звезды. Он тоже попытался сунуть в руку Моторина деньги, но получил от него точно такой же ответ, как и тот парень. Мужчина посопел, потолкался в народе и исчез.

К очереди подбежал гражданин неопределенного возраста — маленький, скуластый, глаза поблескивают, от лица хоть прикуривай. Он осмотрел очередь раз, второй. Взгляд его остановился па Моторине. «Проныра, — подумал Никита и поспешно отвернулся. — И этот меня выбрал. Вид что ли, у меня безотказный. Ну ничего, щас обожгется…» Скулистый между тем приблизился к Никите, потихоньку кашлянул. Никита оглянулся на него. Скулистый моргнул одним глазом:

— Два килограмма… Больше не требуется.

«Обожгесси, — опять подумал Моторин. — Не пронырнешь, проныра». А вслух громко скачал:

— Давай рубль.

— Пожалуйста, — протянул тот деньги. — Вот он, рваненький такой, голубчик…

— Это на колбасу. А мне рубль? Можно тоже рваненький.

У скуластого расширились глаза. Он удивленно приоткрыл рот.

— Брось чудить то. Держи рваный, два кило мне…

— Гони рубль. Дешевле не сойдемся.

— Да ты што?! — подпрыгнул скуластый. — Не много ли наберешь? Этак и работать не надо, стой весь день и очереди, рубли собирай…

Кругом начали посмеиваться.

— Дешевле не сойдемся, — спокойно повторил Моторин.

— Да ты што-о?! — опять подпрыгнул скуластый. — Серьезно, што ль? Он уже не опасался, что его услышат другие, он кричал, обращаясь к очереди, покатывая рукой на Никиту. — Глядите, какой нашелся! Рубль ему! А два не хочешь? Может, два дать?

— Два не надо, один давай.

— Глядите на него, люди! Вымогатель! Глядите, рубль ему! Взяточник! Обнаглел!

— Дешевле не сойдемся, — невозмутимо твердил свое Никита.

— Дармоед! — продолжал прыгать возле него скуластый. Зла на таких не хватает!.. При белом дне обираловкой занимается! Всю совесть потерял!

— А ты свою в карман спрятал? — спросил Моторин.

Скуластый перестал подпрыгивать.

— Не надо, не надо, не бери, сам куплю. Рубль ему. Перебьешься. Я за рубль сам постою. — Он бесцеремонно втерся в очередь позади Никиты, сделал вид, что давно тут стоял тут, что он отходил, а теперь вернулся. — Сам куплю. Ничего, минутой раньше, минутой позже. Потерпим, недалеко ухе осталось… … Правду ведь я говорю?

Но поддержки от граждан он не получил. Гражданам было весело от проделки Никиты. Они смеялись, но скуластого из очереди вытолкнули. Обиженный, он засеменил ногами прочь, ругая Моторина, который, по его его словам, обнаглел до предела.

Подошло время расплачиваться за колбасу, сунул Никита руку в брючный карман, а она по голому телу скользнула. Был карман с деньгами — и нет… Наверно, бритвой выхватили. Да так ловко, даже кожу на ноге не царапнули. Никита, зажал в кулаке вырез на штанине. Заохали сердобольные женщины. Одна, пожилая, нашла лоскут материи, вытащила из кофточки иголку с ниткой.

— Вытягивай ногу, заплатку пришью. Только не разговаривай, прикуси кончик языка, чтобы память твою не зашила…

Какая тут память! Ее и без того отшибло. Сидел как скованный. Даже не догадался вытащить из заначки деньги и расплатиться за колбасу. Продавец взял у него сетку, вытряхнул из нее колбасу в ящик.

О потайном карманчике вспомнил на вокзале. Купил билет и в сердцах истратил оставшиеся деньги на выпивку.

* * *

Никита проснулся раньше всех. Рассветало. Анисья лежала рядом спиной к нему. На столе громко тикал будильник. На стене Моторин увидел картину и обомлел. Вот это да!.. Откуда она взялась? Раньше, кроме ковра, над кроватью ничего не было, а теперь повесили изображение. Да какое!.. Никита сел на постели, прищурился и с трудом прочитал про себя: «Об… на… жен… на… я…» Моторин пугливо осмотрелся по сторонам, словно боялся, что кто-нибудь увидит, как он рассматривает произведение искусства. Ну и патрет! Нарисуют же, черти… Неужели Анисья повесила? Что она, сдурела на старости лет? А может, ради шутки над Никитой? Дескать, молодится, взглядами хорошеньких бабенок раздевает, так вот ему… Пусть любуется. И выходить никуда не надо… Нет, сомнительно. Анисья на такую шутку не пойдет. А Сергей и Лариса тем более. Тогда откуда же взялась эта картина? Не сам же он повесил ее…

Моторин напряг память, стараясь вспомнить, висела картина или нет, когда он приехал вчера из города. Ни черта не вспоминается, Никита лег, стал перебирать в пошедший день. Продал яйца… Ливерная колбаса… Выхватили карман с деньгами, женщина залатала штанину… Ухлопал на вокзале заначку. Ехал, конешно, поездом… Со станции, наверно, шлепал пешком… Никудышная память, сплошной туман… Ага, немного прояснилось. Когда пошел и дом, Анисья спросила про красную заплату на штанах. А что у Никиты было в руках? Кроме мешка, наверно, ничего. Нет, картину он не мог привезти. За так ему ее никто не даст, а денег ни копейки не оставалось… Но кто же тогда повесил это украшение?.. Ладно, хватит гадать. Проснется Анисья, и все выяснится. Вчера она сказала… Что она сказала? А-а, вот что: «Отдыхай. Завтра побеседуем…» И вот оно, это «завтра», наступает. Беседа предстоит о-е-ей какая…

Жена пошевелилась, повернулась на другой бок, и Никита поспешно закрыл глаза, притворно всхрапнул, почмокал губами. Украденные деньги ему ничуть не жалко. Наплевать на них. А вот Анисья встанет… Зря он показал ей тогда сберкнижку. Поехал бы нынче на почту, взял денег сколько надо и отдал бы их жене — вроде выручка за яйца…

Анисья опять заворочалась. Никита чуть приоткрыл глаз, но тут же закрыл его и начал храпеть еще сильнее. Жена смотрела на него, опершись на локоть.

— Кончай храпеть. Знаю, не спишь.

Моторин притих.

— Вставай, отчитывайся, — приказала Анисья, — Сколько выручил за яйца, какой расход, какой остаток… Все на бумажке пиши.

Никита молчал.

— Кому говорю, хватит притворяться? Сейчас же отчет составляй. И чтобы все до копейки сошлось.

Моторин засопел, открыл глаза.

— Какой тебе отчет? Полштанины отхватили из-за твоих денег. Не знаю, как нога уцелела…

И он рассказал, что с ним случилось.

— Бедному Ванюшке везде камушки, — вздохнула Анисья. — Зарекалась я не доверять тебе деньги и опять доверила. Думала, как у порядочного мужика получится, без зигзагов.

— При чем тут я? — завозился Никита. — Нарошно, что ли ворам карман подставил?

— А кто тебя знает, что с тобой по правде было. Может, опять какую-нибудь пожалел. Она, что ли? — кивнула Анисья на картину.

— Несешь разную ерунду, чесно слово. Сама нашла где-то эту глупость, повесила и мне нервы трепешь…

— Я повесила?! — глаза Анисьи широко открылись, — Ах ты, похабник старый! Приволок из города растелешенную, на гвоздь ее приладил, а теперь на меня свалить хочешь? Не выйдет! Дочь и зять свидетели. Соседи видали, как ты нес эту бесстыдницу. Я нарошно со стены снимать ее не стала, чтобы ты утром полюбовался…

«А ведь похоже на правду, — подумал Никита. — Но где же я ее, дуру, приобрел?…»

— Вот ты на что денежки тратишь, — опять показала жена на картину. — А мне про воров сказки сочиняешь.

— Да какие тут сказки! Штанина-то!.. — Моторин перелез через Анисью, снял со стула свои брюки. — Гляди, как отсобачили. Если бы одна женщина не залатала, приехал бы с голой ляжкой.

— За деньги что хочешь залатают, — махнула рукой жена. — Прогулял с ней всю выручку, порвал штанину, а она залатала. Знамо дело, не за так. Ты ей, она тебе. И на память свое изображение подарила…

— Ты чего выдумываешь? Чего городишь? Разуй глаза-то. Старинная картина: графиня гуляет в жаркий день по саду. Остановилась у пруда, потягивается… А художник ее нарисовал. Все это называется копией. Ничего такого тут нет… Погляди, какой год нарисования-то указан. Копия…

— Хороша копия. Стоит, как живая. Не юли, признавайся, что с тобой на самом деле было? Куда деньги дел?

— Ну, старая, — вздохнул Никита. — Замучила. Тижелый ты человек. Дождешься, разойдусь я с тобой…

— А ты легкий. Как пушинка. Да сколько я с тобой горя хватила… Ужас! — Анисья встала, начала одеваться. — Расходись, не заплачу. Ты думаешь, я замуж не выйду? Да еще как выйду! Охнуть не успеешь. Потом хватишься, да поздно будет. Такую, как я, больше не найдешь.

— Да где уж… У меня от этой находки всю жизнь звон в ушах стоит.

— А чего же ты за меня держишься? — подбоченясь, двинулась Анисья грудью на мужа. Тот попятился, сел на диван, уронил брюки. Жена подняла их, замахнулась ими на Никиту. — Чего со мной жить, если я никудышная? Давно бы руки мне развязал. — Она хлопнула Моторина брюками по плечу. — Иди к своей городской, она быстро у тебя звон из ушей выбьет…

— Но но… Не очень штанами-то размахивай, — встал Никита, заслоняясь рукой. — А то я от обороны быстро в наступление двинусь. Дай-ка сюда! Нечего чужое имущество хватать. — Он вырвал у нее брюки, надел их. — Не умеешь по-хорошему семейные дела решать, никакого отчета перед тобой держать не буду. Глава семьи пока я. Мое дело, куда что девать. Понятно? Захочу — все распродам, а деньги женщинам раздарю… Останешься на бобах. Уйди, не раздражай!

В другой комнате послышался стук. Анисья замахала руками на Никиту. Мол, хватит, замолчи, дочь с зятем проснулись.

За завтраком все долго молчали, и Моторин понял, что его утренняя перебранка с женой не осталась тайной для домочадцев.

Первыми вылезли из-за стола Лариса и Сергей. Они вышли с детьми на улицу. Никита продолжал нехотя жевать, хмурился, старался не смотреть на Анисью. И… вспомнил, как она понравилась ему.

Пришел Никита ранним утром на пруд. Кругом ни души. Вода чистая, не колышется, не морщинится. Он разделся в тальнике и хотел выйти на песок, но заметил на противоположном берегу в прогале между кустами девушку, задержался, отстранил от лица ветку. Анисья Ктобова. Она подняла над головой руки, снимая платье, обнажились широкие бедра. До этого Никита не считал Анисью дурнушкой, она казалась ему обыкновенной девушкой, такой же обыкновенной, как и другие девушки, мимо которых он проходил, не засматриваясь на них, не находя в них ничего особенного. Но у пруда… Никита был поражен красотой ее фигуры.

Анисья повязала голову косынкой, тщательно подобрала под нее светлые пряди волос, огладила себя, потянулась, поправила выпрыгнувшую из лифчика грудь осторожно спускаться к воде. Никите никогда не приходило в голову, что у Анисьи может быть тонкая талия. Деревенская девушка, на лицо непримечательная, а стройностью не уступала красавицам — артисткам, которых показывали в кино.

Анисья обняла воду и поплыла в сторону Никиты замечая его. Треснула сломанная в руке ветка, сердце билось часто, гулко. Напало на Никиту озорство. Он раздвинул тальник и побежал, упал в воду, устремился навстречу Анисье. Она повернула назад. Но он быстро догнал ее.

— Предположим, ты тонешь, а я хочу спасти тебя! — шутил Никита и старался поймать девушку. — А за спасение поцелуй!

Она смеялась, усиленно бултыхала ногами, обдавая его брызгами, старалась уплыть. Никита отфыркивался, отбрызгивался ладонью. Он поднырнул под Анисью, схватил ее; вынырнув, потянул к себе, часто перебирая в воде ногами, чтобы удержаться на поверхности.

— Пусти. Я устала… действительно могу утонуть.

— Не позволю, спасу.

Никита ощутил дно. Вода едва касалась его подбородка, Анисью она могла накрыть с головой. Девушка барахталась в его объятиях, старалась вырваться. Он поймал губами ее губы и, не отрываясь, пошел на мель.

— Нахал! — задыхаясь, сердито проговорила Анисья, когда Никита отпустил ее. Она вышла из воды по пояс, но тут же присела.

— Глупой… Пора бы поумнеть. Бессовестный…

— Прости, не сдержался. Красивая ты…

Она помолчала, медленно приблизилась к берегу.

— Уходи, мне надо одеваться.

— Красивая ты, — повторил Никита. — Только сейчас узнал.

— Плыви отсюда, мне холодно.

Он сильными бросками поплыл к своему берегу. Вышел на сушу, оглянулся. Анисья стояла одетая. Она погрозила ему кулаком и пошла.

С тех пор Никита стал бегать за Анисьей Ктобовой. Но ему никак не удавалось остаться с ней наедине. Однажды он увидел, как она пошла в магазин. Стал под кустом акации, обдумывая, как задержать ее на обратном пути.

На пешеходной дорожке показалась Анисья. Когда она стала приближаться к амбару, Никита вышел из палисадника, приветливо улыбнулся.

— Подожди минутку, дело есть.

Она остановилась, попятилась.

— Говори, я слушаю.

— Не будем же мы стоять посреди деревни…

— Ну? В чем дело?

Никита взял ее за руку.

— Понравилась ты мне. Во сне вижу… Давай поженимся.

Анисья вырвалась, отступила.

— Но-но! Давай без рук…

Не обращая внимания на ее недовольство, он зашептал:

— Как стемнеет нынче, приходи за деревню, к обрыву. Я тебя там ждать буду.

— Никуда я не приду. — Анисья засмеялась, быстро вышла из-за амбара и помахала рукой: — Счастливо оставаться!

Хотя она и отказалась от свидания, вечером Никита все же пошел к обрыву. Чем черт не шутит. Вдруг Анисья появится. Но напрасно он надеялся на черта, он не пошутил, и девушка не появилась. Тогда Никита решил пойти к дому Ктобовых. Открыл калитку, прошел через сад к освещенному окну. Оно было занавешено наполовину. Анисья сидела за столом перед зеркалом, расчесывала волосы и улыбалась. Никита сорвал висевшее над ним яблоко, вытер его о пиджак, откусил, продолжая наблюдать за Анисьей. Она посмотрела на часы и опять улыбнулась. Матери ее не было видно. Решил убедиться, дома она или нет. Перешел к кухонному окну. Мать Анисьи жарила на тагане картошку. Запахло вкусным. Никита доел яблоко, вернулся к окошку, за которым находилась девушка, потихоньку постучал ногтем по стеклу. Анисья подошла. Он махнул ей рукой, сказал вслух:

— Выйди на минутку…

Она отрицательно покачала головой и закрыла окно занавеской. Никита выбрал яблоко покрупней, впился в его зубами. Прошло минут десять. Он продолжал стоять у окна. Занавеска зашевелилась, и показалось лицо Анисьи. Никита опять махнул ей рукой, занавеска тут же опустилась. Прошло ещё минут двадцать. Он подошел к кухонному окну, но и оно было занавешено. Поднялся на крыльцо, сел на скамейку, закурил. В сенцах загремело, наружная дверь приоткрылась и послышался шепот Анисьи:

— Иди домой. Поздно уже, мы спать ложимся.

Никита встал.

— Не бойся, выйди.

Она поколебалась, вышла, но дверь за собой не закрыла. Он зашептал:

— Не могу без тебя… Нравишься… — И обнял ее.

Анисья дернулась, потянула его от себя за волосы на затылке, отвернулась.

— Отпусти. Говоришь, нравлюсь, а сам как медведь… Домой мне надо. А то мама выйдет… Завтра вечером приду… к обрыву.

— Не обманешь?

— Приду. Жди.

После ухода Анисьи Никита долго стоял в саду, вышел оттуда, когда в доме Ктобовых погас свет.

Не спал всю ночь. «Придет или нет?» — мучил его один и тот же вопрос. Хотелось верить ей, но не верилось.

Но Анисья не обманула, пришла.

От обрыва он всю дорогу нес ее на руках. Она счастливо смеялась, обхватив его за шею, прижималась к нему, целовала в губы, в глаза, в нос… Им никто не встретился. А может, они не видели встречных, потому что ничего не замечали, кроме друг друга, к тому же было темно.

— Ты устал? Опусти меня, а то уронишь, — сказала Анисья.

Но Никита продолжал нести ее…

— Когда же расходиться будем? — прервала жена размышления Моторина, с улыбкой глядя на него.

Он помолчал, отпил из бокала молока, ответил:

— Повременить надо. На примете у меня пока подходящей бабенки нет. Подыщу, тогда… Но если у тебя кто есть, можно поторопиться.

— Поторопись, поторопись. — Анисья засмеялась, придвинулась к мужу, обняла его. — Бедовый ты у меня. Что ни день, то приключение. Картину вот купил. А она нам совсем ни к чему…

— Не покупал я ее, — сказал Никита. — Ума не приложу, как она попала ко мне.

После завтрака Моторин вошел в комнату, снял со стены картину, поглядел на нее, медленно поворачивая, вздохнул, зажмурился, испуганно оглянулся.

— Арифметика… — прошептал он и осторожно поставил картину за шифоньер.