Глава 11 Ночной рейс

В салоне горел только тусклый свет от приборной панели — синий, холодный, как лёд на арене. Татьяна сидела за рулём в строгом тёмном пиджаке, волосы распущены, мягко падают на плечи.

Лицо спокойное, почти сонное, но глаза… в её глазах была та самая бездонная глубина, от которой у меня каждый раз подкашивались колени и включался режим «выживание любой ценой».

— Садись, — сказала она негромко, кивнув на пассажирское.

Я обошёл машину, открыл дверцу и нырнул в тёплый кокон из запаха кожи, её духов и чего-то ещё — едва уловимого, женского, опасного.

— Привет, — выдавил я, чувствуя нарастающее волнение, и захлопнул дверь с мягким щелчком.

— Привет, — она чуть улыбнулась, и улыбка вышла не насмешливая, не хищная, а какая-то… усталая. Почти тёплая. От этого я вообще перестал что-либо понимать.

Мы помолчали несколько секунд. Она смотрела на меня, я — куда угодно: на приборку, на свои руки, на тёмный пустырь за стеклом, лишь бы не встречаться взглядом.

— Эм… как там Алиса? — спросил я. — Вы о ней… хотели поговорить?

— Об Алисе, — кивнула она. — И не только.

Татьяна откинулась на спинку кресла, чуть повернувшись ко мне боком. В этом движении не было привычной тренерской собранности — скорее усталость человека, который весь день тащил на себе неподъёмный груз и только сейчас позволил себе просто посидеть.

— УЗИ сделали, — продолжила она. — … и врач сказал — всё в пределах нормы. Лёгкое воспаление надкостницы, но никаких микротрещин или разрывов. — она помолчала, глядя в лобовое стекло, а затем продолжила. — Ещё бы месяц на этих коньках — и она бы просто сломалась. По-настоящему.

Я сглотнул, и перед глазами снова встала картинка: Алиса, жёстко падающая на лёд, её ледяной взгляд, полный ярости и боли, и этот проклятый конёк с кривым лезвием.

— А как так вышло, вы не знаете? Она же сама точила, потому что её мама научила и…

Татьяна вздохнула — глубоко, почти по-человечески устало. В этом вздохе не было ни капли начальственного характера.

— Да… я позвонила ей по дороге в больницу, думала — просто поставлю в известность, чтоб не волновалась, а потом уже выясню и всё остальное. — она покачала головой, уголок губ дёрнулся в горькой усмешке. — Но ты не представляешь, что потом началось…

— Что?..

— Вскоре после звонка она влетела в приёмный покой словно бешеная. Я даже думала, что охрану вызовут. — Татьяна усмехнулась, но без веселья — скорее с усталым пониманием. — В общем, она накинулась на меня с порога с криками: «Как ты допустила? Почему не следила? Это твоя ответственность!» Минут пятнадцать… кричала. Без остановки.

Я слушал и молчал, переваривая. Представить Татьяну, которую кто-то отчитывает — пусть даже взбешённая мать, — было почти физически невозможно. Ведь это она всегда была той, кто отчитывал. Всех. Всегда.

— Я пыталась ей объяснить, что Алиса сама всегда точила, что это её зона ответственности, но… — Татьяна пожала плечами, и в этом жесте вдруг проступило что-то почти беззащитное. — … она права… в общем-то права. Я действительно не доглядела. Я должна была проверять инвентарь чаще. Не надеяться на «авось». Хотя… странно всё это.

— Что… странно?

— Она раньше всегда точила идеально. Мать её научила, глаз был — алмаз. А тут вдруг ошибка на полтора миллиметра. Для Алисы это нонсенс. — она задумчиво посмотрела в темноту за стеклом. — Не пойму, что с ней случилось. Устала? Отвлеклась? Или… что-то ещё.

Татьяна повернулась ко мне, взгляд снова стал тем самым — глубоким, изучающим. Но теперь в нём не было привычного хищного прищура. Было что-то другое. Уважение? Благодарность? Смесь всего сразу.

— Ты, можно сказать, спас ей карьеру, Алексей, — голос её стал тише, почти интимным. — Можно сколько угодно говорить про профессиональный долг, но ты пошёл на конфликт. На неудобный разговор. Знал, что она тебя возненавидит, — и всё равно сделал.

Я сглотнул.

От этих её слов внутри разлилось тёплое чувство, но тут же следом кольнуло тревогой.

— Она… очень зла?

— Безумно, — усмехнулась Татьяна, и в этой усмешке мелькнуло что-то почти материнское. — … но это пройдёт. Она умная и, когда переварит своё унижение, поймёт, что ты прав, и будет благодарна. Если захочет показать это, конечно. Гордость у неё — как у меня в её возрасте или… скорее, как у матери. И я в ней это и ценю, и ненавижу. Потому что знаю, что это почти не лечится.

Она чуть наклонила голову, и в этом движении промелькнула тень — то ли беспокойство, то ли усталость, то ли что-то очень личное.

— А теперь про нас, — сказала она вдруг, и тон мгновенно изменился. Стал ниже, тягучее, опаснее. — Ты сегодня много работал. Я много работала. И вот я подумала…

Она протянула руку и коснулась моей щеки — легко, почти невесомо. Пальцы были чуть прохладными, но в этом прикосновении было столько неожиданной нежности, что у меня перехватило дыхание.

Потом она провела пальцами вниз — по шее, по ключице, и остановилась на вороте футболки. Не спешила. Просто держала палец на ткани, чуть поглаживая край, и смотрела мне в глаза. В полумраке салона её взгляд казался глубоким, как омут.

— Ты не против? — спросила она тихо.

— Я… — чувствовалось, что голос мой сел, и я сглотнул и добавил. — … я не против.

Она улыбнулась — медленно, довольно — и взялась за край моей футболки. Потянула вверх, не торопясь, будто смакуя каждый сантиметр открывающейся кожи.

Я поднял руки, помогая, и через секунду футболка полетела на заднее сиденье.

Она окинула взглядом мою грудь, и в её глазах мелькнуло одобрение — не хищное, а скорее оценивающее. Как у скульптора, который рассматривает свою работу и остаётся доволен. Пальцы скользнули по ключицам, по плечам, спустились к груди, задержались на секунду, ощупывая контуры мышц.

А потом — ниже. По животу, по дорожке волос, исчезающей за поясом джинсов. Её ладонь легла на ширинку, надавила, обрисовывая то, что под ней уже требовало внимания.

Я вдохнул сквозь зубы.

Она сжала — не сильно, но уверенно, проверяя. Член дёрнулся в ответ, упираясь в джинсовую ткань, и она почувствовала это — по тому, как чуть дрогнули её пальцы, как уголки губ приподнялись в довольной полуулыбке.

— Хорошо, — сказала она тихо, почти шёпотом. — … очень хорошо.

Потом, не спрашивая больше, она расстёгнула свой пиджак и скинула его на заднее сиденье. Под пиджаком была белая блузка, расстёгнутая на две верхние пуговицы.

Затем она медленно расстёгнула остальные — я слышал каждый щелчок, каждый её выдох — и откинула ткань в стороны, и перед глазами появилось чёрное полупрозрачное кружевное бельё.

Под ним угадывалось всё: высокая полная грудь, тёмные соски, уже затвердевшие от возбуждения, и эти плавные линии, от которых у любого мужчины, и особенно меня, потекли бы слюнки.

Млять, Орлов, ты когда-нибудь привыкнешь к тому, что эта женщина может делать с тобой одним лишь своим видом? — пронеслось в голове. — Ну-у… судя по тому, как реагирует мой дружочек — никогда.

Татьяна видела мою реакцию, и это её явно забавляло. В уголках её губ дрогнула довольная, почти кошачья усмешка.

— Нравится? — спросила она, чуть наклоняясь вперёд.

— Очень, — на выдохе ответил я, наблюдая за тем, как её грудь качнулась, из-за чего я едва не застонал вслух.

— Хорошо, — мелодично произнесла она и положила руку мне на колено.

Просто положила — без лишних и пошлых движений, но через ткань джинсов я будто чувствовал жар её ладони. Потом она медленно, очень медленно повела её вверх по бедру.

Каждый миллиметр её пальцев отдавался во мне электрическим разрядом, и я тут же потянулся к застёжке её блузки, предвкушая этот волшебный вид на её обнаженные груди, но она перехватила моё запястье и произнесла:

— Нет… не торопись. — её голос стал более низким, тягучим, как тёплый мёд. — Я хочу… начать с другого. — затем она наклонилась ко мне — и прежде чем я успел осознать, её губы коснулись моих.

Поцелуй был неожиданно нежным для женщины, которая ещё несколько часов назад командовала на льду жёстким, режущим голосом.

Губы — мягкие, тёплые, чуть влажные — двигались медленно, будто она пробовала меня на вкус, изучала, наслаждалась. Её пошлый язычок скользнул по моей нижней губе — дразняще, обещающе. И я ответил, сначала осторожно, потом смелее, а следом мои руки сами легли ей на талию — приятную, гибкую, спортивную.

Она чуть подалась вперёд, прижимаясь ко мне всем телом, и я почувствовал жар её кожи даже сквозь ткань. Потом она отстранилась — всего на секунду — и посмотрела мне в глаза. Её зрачки расширились, почти закрывая радужку.

— Ты сегодня хорошо постарался, — произнесла она шёпотом. — Расслабься… теперь моя очередь.

И прежде чем я успел возразить или хотя бы подумать, она расстёгнула ширинку на моих джинсах. Ловко, одним точным движением — пальцы нырнули внутрь, нащупали резинку трусов, и через секунду её тёплая ладонь уже обхватила мой член.

— М-м-м… — она прикрыла глаза и поймала мой взгляд, смотрела так, будто оценивала. А затем её пальцы сжались чуть сильнее, провели по всей длине, погладили головку, и она страстно прошептала: — Ты очень твердый… мне нравится.

Потом она наклонилась ниже и взяла член в рот, и я тут же откинул голову на подголовник, закрыл глаза и позволил себе просто чувствовать… просто наслаждаться.

Это… невероятно. — пронеслось в голове.

Она делала это умело, со знанием дела — чувствовался опыт, чувствовалось, что женщина знает, чего хочет и как это получить. Но в каждом движении была не просто техника. Было желание. Настоящее, глубокое, почти звериное желание доставить удовольствие.

Язык выписывал узоры — то кругами вокруг головки, то вдоль ствола, то глубоко вниз, к самому основанию. Губы сжимались ровно с нужной силой — не слабо, но и не больно. А рука работала в идеальном ритме, дополняя её движения ртом, сжимаясь и разжимаясь у корня.

Приятное тепло разливалось по телу — от паха к груди, к голове, и весь день — Алиса с её ледяным презрением, Ирина с её бесстыдными играми, Софья с её неожиданным поцелуем, вся эта череда тел, запахов, стонов и событий — всё уходило, вытеснялось чистым, первобытным наслаждением.

— Татьяна… — выдохнул я, не в силах сказать больше ничего, и она чуть ускорилась — и я понял, что ещё немного — и всё.

Волна удовольствия поднималась, закручивалась где-то внизу живота, готовая накрыть с головой. И она чувствовала это так же чётко, как и я. Но не останавливалась. Наоборот — ускорилась.

Её голова двигалась быстрее, ритмичнее, рука сжимала основание в такт движениям губ. Я чувствовал, как напряжение достигает пика, как всё тело превращается в один сплошной оголённый нерв, как мир сужается до точки соприкосновения — её рот, её язык, её губы.

— Татьяна… я сейчас… — выдохнул я хрипло, предупреждая, хотя она и так всё знала.

Она не остановилась, даже не замедлилась, а наоборот — взяла глубже, и этого оказалось достаточно.

Я начал кончать, мощно, с рыком, которого не мог сдержать.

Из головки члена взорвалось что-то белое, горячее, и всё моё тело свело судорогой наслаждения, пока она продолжала сосать — жадно, глубоко, принимая всё, высасывая до последней капли.

Я чувствовал, как пульсирует член в её горячем рту, как она работает языком, собирая каждую каплю. Это длилось секунд десять, а может, и все двадцать — я потерял счёт времени.

Она продолжала сосать ещё с полминуты. Медленнее, не торопясь, смакуя. Потом её губы сжались вокруг ствола, и она начала высасывать остатки — плавно, методично, будто выдавливая последнюю порцию из тюбика. Я застонал — от переизбытка ощущений, от того, что даже опустевший член отзывался на каждое движение.

Когда казалось, что вышла уже последняя капелька, она остановилась. Ещё секунду подержала головку во рту, будто не желая отпускать, после чего медленно, с явной неохотой, подняла голову и посмотрела на меня с влажными, припухшими губами, с горящими в темноте глазами и с лёгкой, почти неуловимой улыбкой в уголках рта.

— Как много, — сказала она буднично, но в этом «буднично» было столько довольной кошачьей сытости, что у меня снова всё сжалось внутри. Затем она облизнулась — медленно, демонстративно — и только потом откинулась на спинку сиденья, поправляя волосы. — А сейчас… давай, — сказала она хрипло. — … назад.

Я кивнул, и мы быстро перебрались на заднее сиденье. Там было тесновато — всё-таки не лимузин, — но это только добавляло остроты. Запах кожи, её духов, нашего возбуждения — всё смешалось в один пьянящий коктейль.

Я стянул джинсы вместе с трусами — быстро, неловко, запутавшись в штанинах и чуть не врезавшись локтем в дверцу.

Чёрт, Орлов, ну как можно так неуклюже раздеваться перед женщиной, которая только что высасывала из тебя душу через член?

В темноте салона это выглядело, наверное, комично: прыгающий на заднем сиденье парень, который никак не может справиться с собственной одеждой.

Она наблюдала — с лёгкой усмешкой в уголках губ. Просто ждала, пока я приведу себя в порядок.

Наконец джинсы полетели куда-то на пол, и я остался в одной футболке, которую не успел снять. Она в свою очередь села, откинувшись спиной к одной дверце, вытянула ноги и тоже сняла свои брюки. В полумраке салона её тело казалось вылепленным из света и теней — гибкое, сильное, совершенно не стесняющееся своей наготы.

Потом — не спрашивая, не командуя, просто беря то, что хотела, — она раздвинула бёдра, упёрлась ступнями в сиденье по бокам от меня и откинула голову назад. Волосы рассыпались по плечам, шея открылась — беззащитная, красивая.

— Лёш… а теперь, — её голос был низким и ласковым, — … и ты сделай мне приятно. Хочу почувствовать твой язычок.

Она отодвинула в сторону тонкое кружево трусиков — там уже было влажно, горячо, готово — и откинулась на сиденье, прикрыв глаза.

У меня в одно мгновение перехватило дыхание.

Вся её поза была одновременно вызовом и полной капитуляцией перед собственным желанием. И я уже не думал, я просто наклонился, и первое, что я почувствовал, — запах. Тёплый, пряный, абсолютно женский. Запах возбуждения. Запах жизни. Запах самой Татьяны — без масок, без брони, без командного голоса. Просто женщина, которая желает удовольствия.

Я провёл языком по складочкам — сначала легко, пробуя, изучая.

Она тут же вздрогнула и выдохнула: «М-м-м… да…», и я углубился, нашёл клитор — тугой, набухший, горячий — и начал водить вокруг него языком. То быстрее, то медленнее, то надавливая, то едва касаясь.

Она задышала чаще, её рука легла мне на затылок — не направляя, просто чувствуя, просто участвуя.

— Вот так… да… не останавливайся…

Я вошёл языком глубже внутрь, её дырочка была горячей, тесной и пульсирующей. Потом вернулся к клитору, чередуя ритмы, не давая ей привыкнуть. С каждым движением её стоны становились громче, отрывистее.

— Лёш… да-а… — выдохнула она, и это имя в её устах сейчас прозвучало как пощёчина и ласка одновременно. — Ммм… продолжай…

Слыша её откровенные, влажные и жаркие стоны, я снова начал возбуждаться, и в следующую же секунду ускорился, обхватил клитор губами и начал слегка посасывать, работая языком.

Она вскрикнула — негромко, сдавленно, но так, что у меня мурашки побежали по спине. Её пальцы вцепились мне в волосы, бёдра напряглись — и я почувствовал, как приближается волна, знаменующая её оргазм.

И вот в следующее мгновение она кончила… мощно. Её тело выгнулось дугой, оторвавшись от сиденья, из горла вырвался хриплый, сдавленный стон — не театральный, а настоящий, животный.

В то же время она продолжала прижимать мою голову к себе так сильно, что я едва мог дышать, и билась в сладких судорогах, выкрикивая что-то бессвязное.

Я не останавливался, продолжая активно водить языком — мягко, нежно, пока последняя волна не отпустила её, и она не обмякла на сиденье, тяжело дыша.

Где-то через минуту она открыла глаза и посмотрела на меня мутным, довольным взглядом и улыбнулась — расслабленно, по-настоящему.

— Уммм… Лёш… — выдохнула она. — … ты невероятен…

Я сел, вытирая губы тыльной стороной ладони, мой член уже во всю стоял, и она это видела. На её лице появилась довольная улыбка, и затем она приподнялась, потянулась к сумочке, порылась и достала маленькую квадратную упаковку.

— Я хочу почувствовать тебя, — сказала она полушепотом, протягивая мне презерватив. — … внутри.

Я взял квадратик и быстро разорвал упаковку, натянул презерватив и далее без лишних слов вошёл в неё. Плавно и медленно, чувствуя, как тугие, горячие стенки влагалища сжимаются вокруг меня, принимают, затягивают.

Она выдохнула, запрокинув голову, и я начал двигаться — сначала медленно, в такт, потом быстрее, задавая ритм. И всё это время я держал её за талию и чувствовал, как её тело откликается на каждое моё движение — как мышцы напрягаются и расслабляются в идеальной синхронности.

— Да… вот так… — шептала она. — Не останавливайся…

Я и не собирался! — пронеслось в голове. — Как тут остановишься… когда так приятно.

Моё дыхание сбилось, но я держал ритм. Вошёл глубже, чувствуя, как она подаётся навстречу, как её пальцы впиваются мне в предплечья. Свободной рукой я потянулся к её груди — пальцы скользнули под кружевную чашечку лифчика, нащупали твёрдый, набухший сосок. Она выдохнула резче, когда я сжал его, и чуть потянул, играясь.

— М-м-м… — вырвалось у неё.

Я продолжал двигаться, чувствуя, как она всё сильнее сжимается вокруг меня. Пальцы на её груди работали в такт толчкам — сжимали, отпускали, кружили вокруг соска, дразнили. Она закусила губу, и это было так чертовски красиво, что я едва сдерживался от того, чтобы кончить прямо сейчас.

Через пару минут я навис сверху и нашёл её губы в темноте — поцеловал жадно, глубоко, чувствуя, как она отвечает, как её язык сплетается с моим. Потом спустился ниже — к шее. Провёл губами по тонкой коже, чувствуя, как бьётся пульс под языком. Поцеловал в ямочку у ключицы, в изгиб шеи, туда, где её дыхание сбивалось чаще всего.

— Лёш… — выдохнула она, и это имя в её устах прозвучало как молитва и приказ одновременно, и я тут же вошёл снова.

Резко. Грубо. До упора. Так, что она вскрикнула мне в ухо, впиваясь ногтями в мои плечи.

— Ахх! Да-а!

Татьяна уже совершенно не сдерживалась. Она стонала, выгибалась, подавалась навстречу, её тело жило своей жизнью — сжималось внутри, требовало ещё, билось в такт моим движениям.

Я чувствовал, как её оргазм приближается — по тому, как напряглись мышцы на бёдрах, как часто забилось сердце под моими губами, как её пальцы вцепились в мои волосы.

— Сильнее… ещё… да…

Через несколько минут она кончила с тихим, сдавленным криком, сжимая меня внутри так сильно, что я едва не последовал за ней, отдавшись удовольствию.

Но, благо, я сумел сдержаться и, сделав еще несколько глубоких толчков, замер, чувствуя, как пульсирует кровь в висках и в паху, как напряжение достигает пика, как всё тело вибрирует на грани.

— Я… — выдохнул хрипло. — … я хочу кончить… тебе в рот.

Она открыла глаза и посмотрела на меня снизу вверх — мутным, затуманенным страстью взглядом, и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени.

— Ох… снова? Хорошо… скажи когда будешь готов.

Я вошёл в неё ещё раз.

Глубоко, до упора, чувствуя, как её внутренние мышцы всё ещё сжимаются в остаточных спазмах оргазма. Один толчок. Второй. На третьем — резко вышел, стащил презерватив одним движением и, сделав один единственный рывок к ней, смог приставить пульсирующий член к её губам.

Она взяла его в рот сразу. Жадно. Глубоко. Без тени колебания и брезгливости. Просто взяла — и начала работать.

Её язык — влажный, горячий — обвил головку, провёл по всей длине, дразняще скользнул под уздечку. Губы сжались с идеальной силой — не больно, но плотно, создавая тот самый вакуум, от которого мозг отключается к чёртовой матери, и я кончил через несколько секунд.

В голове взорвалось что-то яркое, горячее, и всё тело тут же свело судорогой наслаждения. Я чувствовал, как пульсирует член в её горячем рту, как она принимает каждую порцию, не отрываясь, не морщась. Наоборот — её язык продолжал двигаться, собирая, вылизывая, высасывая до последней капли.

Я двигал тазом, стараясь погрузиться глубже, и она позволяла. Брала так глубоко, как я хотел, и смотрела на меня снизу вверх — и в этом взгляде было всё: и власть, и подчинение, и какая-то древняя, первобытная магия, от которой мурашки бежали по спине даже в момент оргазма.

Она глотала сперму не морщась. Глоток за глотком, будто это был самый обычный напиток, а не результат работы моего переутомлённого за день хозяйства. Ни капли не вытекло мимо — я видел это по её аккуратно облизанным губам.

Я сделал ещё несколько ленивых толчков — уже просто потому, что не мог остановиться, потому что каждое движение её языка отдавалось во мне остаточными искрами удовольствия, потом медленно вытащил член.

Она облизнулась — медленно, смакуя, будто пробуя вино на вкус — и улыбнулась. Сытой, довольной улыбкой хищницы после удачной охоты.

— Молодец, — сказала она буднично, но в глазах плясали чёртики. — Хорошо постарался… даже во второй раз много вышло.

В её голосе слышалась лёгкая насмешка, но не злая — скорее та самая домашняя, интимная, какая бывает между людьми, которые только что побывали друг у друга внутри. Во всех смыслах.

— Д-да… — ответил я неловко.

Голос прозвучал чужим — хриплым, простуженным, будто я только что час орал на футбольном матче. И это было недалеко от истины, просто матч был другого рода.

Я слез с неё и рухнул рядом на сиденье.

Тело налилось свинцовой тяжестью, по мышцам разлилось блаженное, почти болезненное расслабление. Я чувствовал себя выжатым, опустошённым — и совершенно счастливым.

Она полежала с минуту и затем села, поправила волосы, оглядела себя. Кружево белья сбилось, на ткани тёмные влажные пятна.

— Бельё… явно придётся стирать, — констатировала она спокойно, но в голосе слышалась лёгкая усмешка.

Я фыркнул, не открывая глаз.

— Могу оплатить химчистку.

— Не нужно, лучше работай в том же духе, — она посмотрела на меня, и в её взгляде была та самая смесь власти и странной, почти нежной собственности. — Это и будет твоя плата.

В следующие несколько минут мы молча, без единого слова привели себя в порядок. В этом молчании не было неловкости — только усталое, тёплое удовлетворение двух людей, которые только что разделили что-то очень важное.

Я натянул джинсы, застегнул молнию и затем рискнул спросить:

— А-а… Алиса… — неуверенно начал я. — Она завтра придёт?

Татьяна посмотрела на меня долгим взглядом. В свете приборной панели её лицо казалось вылепленным из тёплого воска — мягкое, но с чёткими, жёсткими линиями.

— Придёт, — ответила она. — Коньки отдадим мастеру, а она будет кататься на запасных. А вот с тобой… ей придётся как-то сосуществовать. Она девушка гордая, но, думаю, как-нибудь переживёт. — она помолчала, в её глазах мелькнуло что-то — то ли беспокойство, то ли усталость, то ли что-то очень личное. — Ты только не лезь к ней с сочувствием. Она этого не выносит. Просто делай свою работу — и всё.

— Понял.

Татьяна завела двигатель — мотор заурчал тихо, радостно, будто тоже был доволен проведённым временем.

— Иди, завтра трудный день.

Я кивнул и вышел из машины, хлопнул дверцей, и её иномарка бесшумно отъехала, свернула за угол и растворилась в ночи. И я остался один на пустыре под тусклым фонарём — в мятой кофте, в джинсах с запахом её духов и с ощущением, что день закончился не конспектами, а очередной жирной отметкой в её личной книге учёта.

В общагу я шёл медленно, пошатываясь. Ветер холодил лицо, но внутри было горячо и странно спокойно.

Ну и денёк, Орлов, — подумал я, глядя на редкие звёзды над общагой. — Да и ночка тоже… выдалась интересная.

На вахте тётя Зина глянула подозрительно, но промолчала — видимо, вид у меня был такой, что связываться не хотелось. Затем я поднялся к себе, рухнул на кровать и уставился в потолок.

Конспекты по вегетативной нервной системе так и остались лежать раскрытыми на столе.

Ну ничего. Завтра будет новый день, новые тренировки, новые взгляды Алисы, новые атаки Ирины и новые приказы Татьяны, а также продолжение отношений с Софьей. А сейчас можно было просто закрыть глаза и провалиться в сон.

Что я и сделал.