До Семидесятидвухвратной цитадели мы шли вместе с аристо Раудмаль-хейма.

Я уже мог сказать «вместе» без того, чтобы немного подправить это слово зубилом, потому что иначе оно не вставало в мозг как надо. После Кхар-Дуна между нами появилось далеко не братство, а скорее общий неприятный опыт. Мы видели друг друга в крови, в пыли, в страхе и в усталости. Может, даже с лохматой бородой. Но стали «вместе» мы только после сотен общих пивных кег и еще большего количества песен.

У раудмальцев осталось два сотника. Третий погиб в битве со свартскардцами, и теперь они шли к оракулу спросить, кого выбрать на его место. Главного у них, как такового, не было. Обычно окончательное решение всё же принималось старшим по возрасту. Не потому, что он мог приказать, а потому, что если дварф прожил достаточно долго, значит, в нём есть что-то, что в этом помогает. Удобная система, на самом деле. Снимает многие проблемы вроде тех, что, как я нутром чую, сейчас есть в Фейтхолле.

Заодно все остальные решили воспользоваться случаем и привилегией поспать в храмах. Говорили, что в Семидесятидвухвратной цитадели приходят вещие сны.

Я к снам относился осторожно. В прошлой жизни мои вещие сны обычно означали, что я ел на ночь что-то купленное в неправильном месте. В этой жизни иногда плохое на ночь было почти всё, кроме пива, так что пока выводы делать было трудно.

Дорога шла через владения Раудмаль-хейма. И ещё по дороге я понял неприятную вещь: меня стало трудно удивить.

После Фейтхолла, после его огромных залов из светлого камня, после жилых галерей, которые вроде бы были просто местом, где дварфы спят, а выглядели как дворцы, я стал избалован. Это было мерзкое ощущение. Как если бы тебе каждый день подавали хорошее пиво, и ты вдруг начал морщиться, потому что пена чуть не та.

Дело было даже не только в роскоши. Фейтхолл был безумно богат. Но я уже успел увидеть достаточно цитаделей, чтобы понять: каждая устроена вокруг своей жилы, своей беды и своего упрямства.

В Фейтхолле лифты и подъёмники в основном ходили на канатах, пропитанных хитиновым клеем. Надёжно, удобно, красиво. В Медном Горне многие подъёмники, особенно те, которыми пользовались часто, висели на бронзовых цепях. Потому что в Медном Горне было много меди. Там, где у одного хейма традиция, у другого просто склад рядом.

Я не потерял чувство красоты. Нет. Я всё ещё мог остановиться у развилки и получить почти физическое удовольствие от того, как мастерски сделан угол, как ровно снят лишний камень, как правильно поставлена ниша под фонарь.

Но удивления больше не было.

Осталось любопытство.

Глупое, человеческое, цепляющееся не за величие, а за странности.

Например, дороги Раудмаль-хейма.

Вокруг Фейтхолла и Медного Горна безопасные пути обычно прятались в скале. Или шли высоко по стене, где до тебя не допрыгнет ничего опаснее собственной дурной мысли. А здесь дороги иногда проходили прямо через большие каверны.

Некоторые были обжиты. Не так богато, как Фейтхолл, но заметно: террасы, водоводы, грибные поля, сторожевые ниши, старые стены. Раудмаль-хейм вообще был таким. Не бросающаяся в глаза роскошь, а древняя основательность. Всё сделано не чтобы восхитить, а чтобы работало века после того как тот, кто делал, уже давно станет строкой в росписи стен родовой галереи.

Но одно место меня всё-таки удивило.

Мы шли по широкой дороге, высеченной прямо в стене каверны. Видно было, что её изредка подмывает и осыпает. В нескольких местах край был достроен, подпёрт каменными валунами и даже грубо высеченными на скорую руку столбами. А потом дорога вдруг проходила по насыпи. Даже не особенно крутой. По ней можно было спуститься на дно каверны, находившееся всего метрах в десяти ниже.

То есть дыра в защите. Прямо открытая дыра.

А внизу начинался лес грибнины.

И, судя по россыпи бесконечных огней, будто десять тысяч Млечных Путей сняли с неба, раскрасили в оттенки синего и зелёного и поместили во тьму каверны, лес был очень большой. Наверняка там полно ползунов, прыгунков, сетемётов и ещё десятка тварей, о которых лучше знать только из чужих рассказов.

Сотники аристо остановились у этого места, выкрутили фонари на полную и внимательно всмотрелись в тени стволов грибнины.

Но остальной отряд даже не замедлил шаг.

Вот это действительно удивило.

Неужели в этих старых ходах настолько безопасно? Ну или Раудмаль-хейм был настолько стар, что даже опасность здесь научилась соблюдать традиции.

Семидесятидвухвратная цитадель не отличалась высокими сводами, богатой отделкой или размерами.

Сначала я даже испытал разочарование.

Передо мной был не великий центр души дварфийского мира, а довольно строгая, низкая, хоть и большая цитадель, вросшая в камень множеством ходов так основательно, будто её не строили, а нашли внутри горы готовый лабиринт и просто долго отмывали от лишнего. Ворота, правда, были. Много ворот. Почти все были древними проходами, некоторые давно заложенными, но оставленными как память. Некоторые, кажется, вообще никуда не вели.

Можно не пересчитывать. Тут наверняка действительно семьдесят два входа. Дварфы любят точность. Но иногда точность у нас становится священной, и тогда лучше не спрашивать, почему именно столько.

Здесь не было роскоши Фейтхолла. Не было железной уверенности Раудмаль-хейма. Не было родной тесной деловитости Медного Горна.

Зато здесь было чувство старого. Непривычного.

Не было Великого Чертога. Были несколько больших приёмных залов, из которых можно было пройти в до сих пор сохранившую естественные очертания большую каверну с выровненным и покрытым плитами полом. В её стенах были высечены входы в восемь храмов.

Да, тут не только был отдельный храм для каждого бога, но даже храм восьмого. И его вход был не меньше, чем у остальных.

Храмы не давили величием. Входы высотой в два дварфийских роста, довольно широкие, но не намного больше любого из транзитных тоннелей Медного Горна. Внутри аккуратно выправленный зал со статуей бога. В том же Эйдскеле статуи богов были сделаны намного искуснее. А здесь они были угловатые, во многом условные.

Оракул располагался ниже, среди множества гостевых жилых палат.

Вот такой центр религиозности.

Если это можно назвать религиозностью, то дварфы были религиозны странно. Мы не просили богов о помощи так, как просили бы люди. Мы знали: Владыки уже помогли чем могли. Они дали нам камень, руки, бороды, упрямство, пиво и плохой характер. Дальше сами.

А после смерти, если всё сделано не совсем позорно, мы снова встретимся с ними.

И там, хотелось верить, не будет ни тьмы за стенами, ни дырявых лодок, ни ступеней.

У ворот нас встретили жрецы, Резчики Памяти и ещё несколько молчаливых дварфов, все с такими лицами, будто они точно знают, кто из нас зачем пришёл, и это их ужасно разочаровывает.

Сотники начали договариваться, когда их пропустят к оракулу, и заодно делали пожертвования на храм. Мы приволокли с собой немного железа и ткани.

Ну, как мы.

У аристо были «попутчики». Хотя их надо было бы назвать носильщиками. У каждого по одному. Нам тоже дали. Они были одеты в совсем лёгкую броню, зато несли наши щиты и пиво на двоих. Это, на самом деле, сильно облегчало жизнь.

Пока сотники говорили со жрецами, остальные начали спорить, в каком храме лучше спать.

Торв, разумеется, хотел к Кхар-Гхриму. Стур к Драгнуру. Браск сначала сказал, что ему всё равно, но потом вспомнил устройство замка на одной из внутренних дверей Фейтхолла и внезапно решил, что Видра, богиня знаний, тоже достойна уважения. Орм долго выбирал между Элгурдом и Бурдаром, потому что один отвечал за стада, а второй за ремесло, а пивоварение, как он объяснил, стоит на обеих ногах сразу.

Память Скьеля никак не подсказала, как Элгурд, бог стад, пастбищ и вообще всякой живности, может быть связан с пивоварением. Но я удавил своё любопытство, отхлебнув пива.

Отличный вкус.

Приятное послевкусие.

Я не хочу знать подробностей изготовления этого напитка.

Грим помолчал. А потом развернулся и двинулся в один из храмов. Многие сделали так же. Некоторое время постоять молча в храме выбранного бога, потом перезажечь свой свет от треножника и отправляться в гостевые палаты. Мыться, есть и спать.

Кроме нас тут было полно народу, поэтому толкучка почти как в час пик в людском городе. Было видно, что для большинства дварфов это сложно психологически. Поэтому ходили все довольно медленно и осторожно. Не так, как за стенами во тьме, но всё же.

Помогали «регулировщики» и расчерченные линиями полы, обозначающие, как лучше идти. То есть тут были правила движения.

Я двинулся с потоком. Потерял Торва, после того как не захотел идти с ним к богу войны и полчаса вспоминать битву. Заглянул из любопытства вместе с Браском к Видре. Но остался совершенно разочарован её грубой статуей: даже руки были высечены почти условно, вытянутыми вдоль тела. И никаких стилусов. Да и народу как в маршрутке. то есть в основном какие-то тетки.

Не стал искать места и двинулся дальше.

Заметил пустое пространство, шагнул туда, чтобы немного отдохнуть от толпы, и обнаружил пустой храм.

У меня опять зачесался старый шрам на голове. Я заглянул внутрь, уже зная, что увижу. Никакого треножника внутри не было. Однако в тусклом свете синих кристаллов, которые мы часто использовали для освещения, угадывались очертания статуи. Она стояла посередине дальней стены и, без всяких сомнений, была развёрнута лицом ко входу.

Внутри шевельнулось любопытство. Неужели у этой статуи есть лицо?

Меня будто в спину толкнули.

Я вошёл в полумрак, выкрутил фонарь на максимум и подошёл к статуе.

Мда.

Как и следовало ожидать, лицо Труса было максимально ужасным.

Ну, человек бы ничего особенного не увидел. Статуя напоминала сидящего Будду. Довольно тепло и по-доброму улыбающегося. Лицо было вырезано не без тщательности, даже заметно лучше, чем у той же Видры, например.

Но дело было именно в том, что он был похож на Будду.

А именно: без бороды и лысый.

Я аж передёрнулся. Будто по спине камнегрызы поползли. Это такие дождевые черви с пастью-тёркой, толщиной в руку и длиной метра в три. Ну, это самые большие, обычно они меньше. Да и не такие страшные, как в первый момент может показаться. Толщиной-то они всего лишь в человеческую руку. И не кусаются почти. И слепые.

В общем, не опасные.

Вот интересно. Прыгунки, ползуны, камнегрызы — они ведь слепые. И вот против таких надо таиться. Отсюда наш тихий и неторопливый шаг за стенами. Но свет они не видят, это наше преимущество.

А вот разведчики Старого Врага, нетопыри или Проглот — глазастые. Услышать могут, но не сильно издалека, если ты только грибнину не валишь. А вот свет видят издалека, потому выходы из цитаделей и таятся. Но это же прямо принципиально разные существа.

Вон, кстати, та рыба, что Грима чуть не сожрала. Она же с галазами, и очевидно наши фонари с глубины увидела? А зачем ей глаза в подземном озере? На Земле, насколько я знаю, ящерицы всякие в пещерах довольно быстро слепыми становятся.

Размышляя так, я приблизился к статуе Труса.

И вдруг мой шрам на голове взорвался острым зудом.

Буквально взорвался. Я аж взвыл, сорвал шлем и схватился за голову, начав бешено её тереть. Шлем перевернулся в полёте, и мой свет погас ещё до того, как шлем упал.

Статую бога передо мной поглотила тьма, оставив только обозначенный синими контурами силуэт.

И я готов был за бороду себя дёрнуть: в тёмном круге лица виднелась подсвеченная серебристым светом улыбка.

Но мне было не до того, чтобы присматриваться.

У меня было ощущение, будто Проглот воткнул щупальце мне в голову и через старый шрам проталкивает внутрь. Больно, по сути, не было. Но очень неприятно. Прямо вот очень сильно неприятно.

В какой-то момент я вдруг понял, что упал на бок и тихо поскуливаю, схватившись за голову.

А потом резко полегчало.

Я почувствовал себя таким уставшим, что устроился поудобнее, подложив под голову руки, несмотря на каменный пол, и уснул.

Говорят, если ты понял, что находишься во сне, то можешь на него влиять. И советы всякие есть: во сне не работают механизмы. Мозг интуитивно не понимает, как можно зажечь свет переключателем на стене. Если выключатели не работают, ты во сне. И можешь хоть летать.

Я точно знал, что оказался во сне.

Потому что на меня смотрел лысый безбородый дварф глубоко чёрного цвета, будто сделанный из нефти. И тепло, по-доброму улыбался.

Я слегка подпрыгнул, попытавшись улететь.

Он озадаченно склонил голову набок.

— Ты что делаешь?

Я ущипнул себя.

Было больно.

— Странно, — поделился я. — Я же во сне. А всё как по-настоящему.

— А... — он махнул рукой. — Это потому, что ты в моём сне. Хочешь знать, почему ты здесь?

— Да не особо, — ответил я.

Вопреки своим словам, я с любопытством оглянулся. Вокруг было столько всего удивительного... Но я забывал, что именно увидел, едва переводил взгляд на другое. Бессмысленно потакать любопытству, если узнать ничего не можешь.

Я снова посмотрел на чёрного дварфа.

Тот сидел за уютным столиком, на котором стоял бочонок и две кружки. Он сделал руками знак вроде «мы не ищем боя», как делали торговцы в тоннелях при встрече, и тут же приглашающий жест.

Я подошёл ближе и сел.

Он налил мне пива. Я попробовал.

Пиво было странное. Вкусное, но... как будто энергетик со вкусом винограда. С виноградным соком не перепутать, но похоже.

— Человеческое, с поверхности, — сказал он и отпил из своей кружки.

Самое странное во всём происходящем было то, что я воспринимал все эти странности без внутреннего сопротивления. Как будто так и должно быть. И даже не был шокирован его лысой во всех местах головой. Что для меня, как дварфа, должно было быть очень впечатляюще.

Кстати, лицо у него было знакомое.

Вдруг до меня дошло.

— Ты ведь... — я едва не ляпнул «Трус», но вовремя сдержался и после секундной паузы выкрутился: — Восьмой.

— А ты Вячеслав. Будем знакомы, — он протянул мне руку в дварфийском жесте уважительного приветсвия.

Я протянул свою. Получилось неуклюже. Никогда не делал так дварфом. Обычно ты так не здоровался потому что слишком плохо знал дварфа, или не здоровался так, потому вы уже были друзья

— Должен сразу сказать, — произнёс Восьмой, тепло улыбаясь и всё ещё держа мою руку. — Я стал жертвой досадного недоразумения.

Я присосался к кружке, чтобы занять чем-то лицо. Потому что дварф внутри просочился наружу выражением презрительного негодования.

— Это очень дварфийская история. Когда наши... — он махнул рукой в сторону, и в мутных размытых очертаниях за его спиной я разглядел семёрку богов. — Решили валить, я был малость занят. Ну, увлёкся работой. Сам понимаешь.

Я кивнул.

Да, бывает.

У нас в мастерских гравировщиков была специальная девушка, которая напоминала о еде и сне. Гонги не слышали, если увлекались. И всё равно иногда приходилось от верстака оттаскивать, если кто заснёт. У нас и места для сна рядом были на такой случай.

— Ну вот, — кивнул Восьмой в ответ. — Ну я и... В общем, грубо им ответил, не разобравшись. А Бурдар, он обидчивый же. Хуже Воина. Ну и ляпнул при дварфах. Дескать, а Лофт струсил с нами дыру в другой мир пробить. Забудьте о нём. Он сказал просто в сердцах. А потом, когда у них всё пошло не по плану и их засосало, я всё пропустил. Поэтому я там, то есть тут, а они нет. Ну и дварфы же существа простые. Обозвали меня трусом и всё забыли.

— А что делал? — спросил я.

На автомате. Не знаешь, как поддержать разговор с дварфом, спроси о работе. Впрочем, с людьми это тоже часто работает.

— Толстошлемник! — и Восьмой, или как он сам себя назвал, Лофт, расплылся в улыбке. — Согласись, отличная штука вышла.

Я уважительно кивнул.

Да, пожалуй, вокруг толстошлемника вращалось выживание всей крепости. Из него делали пиво, его обрабатывали разными способами, и толстошлемник был источником основной еды. А если даже его не ели напрямую, именно им кормили личинок для еды и подкармливали камнежоров.

— И в самом деле, великое дело, — сказал я уважительно.

Лофт признательно улыбнулся, потом очень по-дварфийски смутился и спрятался за кружку. Впрочем, сделав пару шумных глотков, снова вернулся к разговору.

— Слушай, ты тут ненадолго. Давай к делу?