Определённо у свартскардцев были строевые занятия, где они ходили строем огромной толпой. По-другому неприятно ровные ряды я объяснить не мог.

Я услышал растерянное бурчание вокруг. Если уж они своим маршем впечатлили меня, что говорить о других дварфах. Бурчание раздавалось в основном из-за спины.

И только тут я понял, что стою впереди.

Как-то до этого ума не хватило подумать, что если я тут впереди, то буду ещё и первым на очереди для резни. Но вот просто Грим сказал: встань прямо вот тут. Потому что я самый одоспешенный. А остальные из охотников — самые одоспешенные из всех, кто к нам прибился.

Так мы впереди и выстроились. Разве что Торв встал за мной. И Браск залез с арбалетом на валун чуть позади. Грим, Стур, я, Орм — а за нами все остальные, которые прибились к нам, штук по пять позади каждого из нас. Так и стояли.

Немного радовало разве только то, что то ли скол, то ли трещина, выступавшая на поверхности Кхар-Дуна, начиналась чуть правее нас. Хоть какое-то прикрытие. Всё-таки самое уязвимое место Бьёрн прикрыл своими тремя сотнями. Нам досталось место посередине. Не самое слабое, но и не самое сильное.

Так что прямо перед нами была какая-никакая уступочка высотой по колено. По дварфийское колено. Влево дальше уходило выше. Вправо — ниже.

Я всмотрелся в свартскардцев, медленно приближавшихся плотными шеренгами, почти скрываясь за своими здоровенными круглыми щитами.

Копий у нас было мало.

А вот у свартскардцев — у всех. И у первого ряда, и у второго. И дальше торчал целый лес наконечников.

Нет, ну до чего же топали они слаженно. Жар-желе им в бороду.

Страшно стало.

Я утвердился получше. Уступочка шла неровно. Ну, как трещина: туда-сюда, зубьями. Так что мы подстроились под неё по возможности. Но как-то так оказалось, что слева Стур надёжно прикрывает меня щитом, а вот Орм, который стоял по правую руку, оказался чуть позади.

Я поглядел влево-вправо. Строй ломаный какой-то. Все какие-то насупленные.

И тут донёсся крик.

Свартскардцы пели.

Я не сразу разобрал слова. Только мотив. Хотя нет, припев услышал:

— Давно не пили крови наши боевые топоры...

Древняя песенка. Там много слов вообще непонятных было. Вот, например, «топоры». Я почти уверен, многие и не знают, что это такое сейчас. Скьель знал только потому, что ему по работе надо было. Как-то он древние барельефы обновлял. Вот и пришлось выяснить, как оно выглядит. Ему Резчик Памяти рассказывал тогда.

И вообще сама песенка была такая... с претензией. Лихая, что ли. Не по-дварфийски. С самолюбованием, с вызовом. Как-то мы отвыкли от этого. Вызов смерти случалось бросать, а вот так, с игривым нахальством и уверенностью в победе...

Торв знал эту песню. Нет-нет да пытался запевать, но редко кто подпевал.

Свартскардцы шли.

Не торопясь. Совсем не торопясь. Но становились всё ближе и ближе.

А потом разом встали метрах в ста. Примерно когда за нашей спиной начали хлопать арбалеты. Полетели первые болты, с глухим стуком вонзаясь в щиты. У свартскардцев тоже были арбалеты.

Я сказал «остановились»? Нет. Они ускорились.

Они на секунду притормозили, чтобы подровнять и без того на удивление неприятно прямые ряды, а потом двинулись на нас.

Я скользил глазами по их строю. По ногам. По рукам. У всех поножи и наручи. Все в бронзовых панцирях. По крайней мере, первый ряд. Расплетись моя борода, и ещё копья. Копья у всех.

Долго и дорого делать копья. А применять их можно ситуационно. По большому счёту, так и стоит в углу. Ну кто в своём уме копья-то делает?

Хотя у фейтхолльских трёх сотен тоже у всех были копья. И у офицеров. И у сотников. Но для остальных маловато.

Ох.

Что-то я нервничаю.

— Давно не пили крови наши боевые топоры! — нёсся нам в лицо рык, и бил он не хуже ветра.

Я пригнулся, будто прячась от этого крика за щитом. Мимо мелькнул тёмный росчерк, и за спиной кто-то закричал.

Арбалетный болт нашёл прореху в строю и доспехе.

Я не выдержал, обернулся и увидел, как оседает один из попутчиков, схватившись за грудь. Броня у него была легонькая: поверх одежды нашиты полоски хитина. Но если уж не везёт, так во всём. Болт вошёл прямо между щитками, где-то под ключицей, пригвоздив его и запутавшись оперением в бороде. Раненый стоял, упрямясь, и не желая уходить. Если это были такие же каменные болты, как у Браска, ничем хорошим это не кончится.

Кто-то подхватил раненого подмышки и потащил назад. Строй сомкнулся.

Я почувствовал удар в щит, и мне стало не до того. Я снова повернулся к свартскардцам.

Они шли и стреляли.

Хлопки арбалетов слаженно сливались в ритм, будто отсчитывая шаги. Арбалетчики были где-то позади них и стреляли через головы своих. Ловко стреляли, раз попадали.

Тренировались, похоже.

Я видел рожи свартскардцев — точь-в-точь наши, разве бороды чуть ярче. А так такие же рыжие. Вон у Стура скорее русые, сразу видно — не местный. А этих с фейтхолльцами спутать легче, чем жадеит с нефритом. Оттенок другой, но видно, только если рядом поставить.

И эти, такие похожие на нас дварфы, грозно рычали, сурово сведя брови под своими массивными бронзовыми шлемами:

— Давно не пили крови наши боевые топоры!

И следом за этим — опять серия хлопков, свист арбалетных болтов, через несколько мгновений крики и вопли с нашей стороны.

А где наши? Где наши арбалеты?

Я слышал только жёсткий сухой стук арбалета Браска где-то неподалёку.

И только его.

Они остановились, не дойдя до нашего строя двадцати шагов. Совсем рядом. Фонари горят на полную, аж смотреть больно. Из-за их строя продолжали лететь болты, правда, уже перестали бить в щиты, падая позади. И, судя по неприятным сдавленным вскрикам, продолжая находить жертв. Теперь хлопки рассыпались, перестали бить залпами. Зато стали как будто чаще.

Передние ряды свартскардцев продолжали повторять только одну строку припева:

— Давно не пили крови наши боевые топоры!

Потом орали, били древками копий о края щитов, не отрывая глаз от нашего строя. Топали. Всё это в ритме. Раз за разом.

— Давно не пили крови наши боевые топоры!

Первый раз.

Второй.

Рядом завопил Орм. Возможно, он хотел ответить таким же грозным криком, но вместо этого у него получилось только что-то очень испуганное:

— А-а-а!

И я не смог сдержаться, присоединившись к нему в этом вопле. Голос неестественно высокий. Зато я хотя бы слышал только себя, а не этот жуткий, страшный речитатив, разбавленный лязгом металла и глухим стуком болтов по твёрдой грибнине.

Наконец они проревели припев в третий раз.

— Давно не пили крови наши боевые топоры!

И бросились на нас.

Будь я тогда чуть менее сосредоточен на собственных впечатлениях... Ладно, если говорить по правде, пребывай я не на границе между паникой и обмороком, я бы заметил, что последний рывок был вовсе не так уж хорош, как мог показаться со стороны.

Кто-то из свартскардцев кинулся ещё до того, как они доорали припев до конца. Кто-то рванул сразу после. Кто-то задержался на месте, пока его не протолкнула вперёд масса дварфов позади. В любом случае последний рывок, хоть и казался массовым, уже не был теми стройными рядами, которыми они маршировали к нам.

И врезались они в нас неравномерно.

Что забавно, я пропустил момент, когда мы как-то умудрились сделать пару шагов назад. Я точно не шагал назад. Ладно, скорее всего, именно это я и делал. Иначе как объяснить, что я чувствовал, как мне в спину упирается локоть Торва? Может, я даже ножками перебирал, пытаясь попятиться.

Так или иначе, в тот момент, когда они на нас кинулись, я вдруг обнаружил, что до уступочки ещё шага два точно будет.

То есть им было куда вскочить. А наше преимущество по высоте мы сами же и сдали.

Но что теперь делать?

Назад же не вернёшься. Оторваться от подпирающей сзади «стены» было просто невозможно. Или всё же выйти вперёд, перед строем, и за мной подтянутся?

Через секунду стало не до того.

Первыми они врезались в наш строй где-то справа. Потом ещё где-то. Потом слева. Я отмечал это краем сознания, полностью сосредоточившись на каком-то хмуром свартскардце в полном доспехе из блестящей бронзы, с красной киркой на чёрном щите, с хищным жалом здоровенного копья, направленным, как мне казалось, прямо в меня.

Он разбежался, подпрыгнул, но не смог перепрыгнуть уступ. Споткнулся и упал лицом вниз прямо под ноги почему-то Орму.

А я готов был поставить кружку и шлем на то, что он бежал прямо на меня.

Орм не ожидал такой подляны, споткнулся и упал на него сверху. Свартскардец его просто сбил, как кеглю. Впрочем, в считаные секунды, ещё до того, как нас нахлестнуло волной остальных, Торв успел выйти из-за моей спины, наклониться, вздёрнуть Орма обратно на ноги и скрыться обратно в строй за моей спиной.

И тут я почувствовал удар в щит.

Меня протащило назад. Шаг, ещё шаг. Справа, со стороны Орма, в меня вонзилось копьё. По-дварфийски основательное, с лезвием шириной в человеческую ладонь, оно скользнуло по ключице к шее, но тут кольцо не выдержало, и острие увязло в кольчуге, продолжая ломать кольца. Я смотрел на это, скосив взгляд, и ничего не мог сделать: руку с киркой я держал на уровне груди, и сейчас её прижало к телу.

Я приложил нечеловеческие усилия, чтобы её высвободить, но ничего не вышло. Я бы, наверное, две сотни килограмм отжал, будь у меня вместо щита штанга. Но вместо этого добился только того, что смог вздохнуть.

На щит брызнуло снопом огня. И я понял, что это и периодический стук связаны. Какой-то гад лупил меня по шлему и разбил фонарь вдребезги.

Море тел швыряло туда и сюда, меня волочило по земле. В какой-то момент я перестал чувствовать опору и начал перебирать ногами. Меня, видимо, приподняло над землёй.

— Стоим! Стоим! Стоим! — орали за моей спиной.

Кажется, сначала это орал Торв, но сейчас его крик подхватили. Свартскардцы тоже что-то орали, но их длинные строки никак не складывались в ладный ритм.

С каждым «стоим» меня будто что-то било в спину. Давило, вернее, но с силой и неотвратимостью сорвавшейся и набравшей скорость бочки с пивом. А ещё было ужасно жарко. Спину аж пекло, как будто я в свитере к батарее прислонился.

Меня слегка развернуло, щит съехал вниз, и я столкнулся лицом к лицу со свартскардцем, тоже вплотную притиснутым к своему щиту. Наши лица разделяли всего пара сантиметров окантовки.

Первое, что я отметил, — добротная дороговизна его доспеха и одновременно скромность отделки. Шлем до самых плеч, с развитыми нащёчниками, но со сдержанным узором линий. И совсем без драгоценных камней.

Только потом я увидел, что шлем прорублен наискось почти до глазницы. Наверняка работа лопаты Торва.

Потом я отметил, что вся его борода безобразно испачкана в крови. Глаза какие-то пустые, лицо безразличное. Кровь из носа и рта, безвольно болтающаяся голова с погасшим фонарём.

Да он же мёртв!

— Дави! — раздался сзади чудовищный рёв, в котором я с трудом узнал голос Торва.

И меня начали давить.

— Дави! Дави! Дави!

И с каждым рёвом Торва к нему присоединялись ещё и ещё. И меня проталкивали вперёд на ладонь. Или две.

И вдруг сопротивление впереди ослабло. Тело передо мной упало вниз. Я вырвал руку снизу, из-за щита, и засеменил вперёд, чтобы не упасть.

Двигался я недолго.

Приступочка всё же сыграла свою роль. Наше давление сказалось тут, на неровной поверхности. Они подпирали щитами своих передних не в спину, а ниже. До куда достали. И вот кто-то из них упал, навернувшись через щит заднего, кто-то оступился, а за ним другой.

И как велосипедист, упавший на гонке перед группой, становится причиной падения многих других, это вызвало цепную реакцию. Об упавших спотыкались, падали вместе с ними. И сейчас их строй сломался, а в ужасной толчее они не могли быстро вскочить на ноги, множа груду перепутавшихся тел.

Я попытался ударить киркой, но обнаружил, что от неё остался только ремень на запястье. Оторвало в давке.

Впрочем, рядом появился Торв и начал крушить и упавших, и стоявших со страшной силой. Бронза доспехов издавала жалобный, хрустящий звук и проминалась под тяжёлым лезвием боевой лопаты.

Торв показался мне огромным.

Свартскардцы прикрылись щитами и медленно отошли, утаскивая с собой раненых. Торв кидался на них.

Я ужаснулся. Вокруг лежало множество тел.

— Назад! Назад! — орал Грим.

Я оглянулся и обнаружил, что рядом, кроме него и Торва, никого нет. Воспользовавшись моментом, наши отступили.

Я бросился к Торву, схватил его за ремень, отбил щитом чудовищной силы удар пятой боевой лопаты, нацеленный мне в лицо, и крикнул:

— Назад!

Торв оглянулся. Узнал меня. А потом бросился назад, не забыв буквально подхватить меня за ремень. А я думал, это я его буду тащить.

За нами торопился Грим. Он по своей привычке оставался последним.

Свартскардцы оправились, снова сплотились и пошли в атаку.

Но мы уже были готовы. Мы отошли всего шагов на пятьдесят. И снова встали.

Только теперь тут была стена.

Несмотря на то что в Подземье полно своих, естественных стен, строить мы тоже умеем. Хорошие, основательные. Но не быстро.

Есть у нас хитрые способы превратить хитин с помощью кислоты, ферментации и толстошлемника в полимерный клей. Но это долго. А другого раствора, чтобы скрепить камни, нет.

Говорят, Меднорук ещё до того, как довёл своих людей до Кхар-Дуна, велел разобрать плиты, которыми были покрыты полы в Эйдскеле вокруг Великого Чертога, и тащить их к Кхар-Дуну. И он начал собирать стену ещё до того, как мы впервые столкнулись щитами со свартскардцами.

Я думаю, это правда. Слишком уж быстро он её возвёл.

Невысокая, чуть ниже моего плеча. Только в основании были довольно большие валуны, зато почти не обработанные. Те, что нашлись тут, просто стащили вместе и нарастили отделочными плитами. Сама стена не широкая. Плиты были шириной не больше половины шага. Плохо скреплённая. Меднорук велел рубить в плитах отверстия, в которые загонялись валявшиеся вокруг в изобилии обломки гранита. Это лишь слегка помогало прочности, и её бы можно было развалить или повалить, если бы позади стены не была навалена куча камней, на которую она опиралась. И эта засыпка была глубиной шагов пять, что делало невозможным для свартскардцев просто проломить её.

А они пытались.

О, как они пытались.

И как бы тяжело мне ни пришлось впереди строя в первом столкновении, кольчуга меня хранила. Вытащили из бороды обломок копья и снова поставили в строй. Правда, теперь уже на стену. Которую лихорадочно достраивали прямо под нами и подпирали беспорядочно наваливая камни.

Свартскардцы пытались разбить её кирками, и я метал в них камни, сминая шлемы. Они карабкались вверх, и мы гвоздили их кирками и сбрасывали назад щитами. Они пытались подвести к нашей постоянно достраиваемой стене насыпи, и я, Торв и такие же безумцы, как он, спустились, чтобы разметать тачки и укрепления, за которыми они прятались.

После одной такой вылазки, когда меня уже выдернули на стену, я вдруг упал и никак не мог подняться. Я думал, что просто устал. И хотел попить пива, но выронил кружку и заснул.

Очнулся в Эйдскеле, среди криков и стонов.

Тот самый жрец, что когда-то рассказывал мне в этих залах о прошлом наших народов, сейчас полосовал бритвенно острым обсидиановым ножом мою рубашку на ленты, а какой-то короткобородый обматывал меня этими лентами.

Левая сторона груди болела, всё было липко от крови, и я испугался за бороду.

– Мы держим стену?! – прохрипел я, схватив жреца за подол одежды.

– Побеждаете, побеждаете, – устало огрызнулся жрец, между делом давая кому-то, кого я не видел, поручения.

Мне не понравился его ответ.

– Что со свартскардцами?! – прорычал я.

И дёрнул его как следует. Захотелось встряхнуть.

И тут я понял, что лишь едва заметно дёргаю его за одежду. Должно быть, и голос у меня был не слышен. Слишком громко кричали и стонали вокруг.

– Побеждаете, побеждаете, – похлопал меня по руке жрец, легко разжал мои пальцы и прошёл дальше.

Он наверняка не слышал меня.

Но он знал, о чём я спрашивал.

О чём все его спрашивали.

Но он не врал. Не до конца. Мы не победили. Но мы удержались.

Когда прошло времени не меньше, чем между двумя длинными периодами сна, свартскардцы отступили. Сначала они встали лагерем в самом начале Кхар-Дуна. И оставались там долго.

Меня нашёл Торв.

Его броня висела на нём лохмотьями, одно плечо было оголено, на спине — дыры, и даже там, где броня уцелела, часть щитков была выдрана, а все остальные порублены. Он напоминал старое кресло, о которое годами точила когти стая кошек.

И, несмотря на множество страшных синяков, мелких порезов и глубоких, наскоро перевязанных ран, он мог стоять сам.

Грим потерял два пальца, но кольчуга хранила его лучше, чем меня. Возможно, мне имело смысл лучше смотреть вокруг и не поворачиваться боком к арбалетчикам. Стур получил копьём в грудь и боевой киркой во внутреннюю часть бедра. Орм — то же самое, только вместо раны в груди у него было рассечено лицо.

Свартскардцы ловко орудовали в строю, умело отклоняя щиты и поражая противников либо под ними, в ноги, либо над ними, в голову. Нас спасла броня. Ни одна из ран не была слишком глубокой.

Кроме Торва.

Торва, похоже, хранил сам Кхар-Гхрим.

Грим нашёл нас, тех из попутчиков, кого узнал, и заставил кого-то отволочь нас в сторону. Прямо под свод. Прочь из тесного, пропахшего нечистотами и кровью Эйдскеля. Так, чтобы мы были на виду и за нами легче было смотреть.

Прикатили бочонок пива.

Я потерял свою кружку, но горечь утраты ещё не до конца была мной осознана, поэтому я пил из запасной кружки Орма, и даже казалось, что всё не так уж плохо.

К нам подошёл Бьёрн.

Удар вражеского копья проник ему сквозь глазницу шлема, оставив глубокие зарубки на бронзе, и хотя не шлем не дал острию пронзить череп насквозь, этот удар лишил Бьёрна глаза. Рядом с ним был лишь один из его сотников, Двар. Только и тот не смог сохранить себя в целости: правой руки у него больше не было, и копьё он держал левой.

— Слышите? — сказал Бьёрн.

Он посмотрел в сторону свартскардцев. До них было слишком далеко, чтобы что-то услышать.

— Нет, — угрюмо ответил Грим.

— Именно.

Бьёрн повернул к нам свой единственный глаз, от боли и боевого бешенства посветлевший до цвета белой взвеси над водой.

— Они молчат. Они не стонут. Умирают молча. Вы ведь тоже это заметили?

И он пошёл дальше.

Искать, кого ещё можно вернуть в строй. Проверять, что никто не спрятался и уснул. Готовиться к следующему дню.

Но Бьёрн старался зря.

Скоро свартскардцы снялись с лагеря и ушли.

Так что жрец не врал. Мы победили. Мы поняли это, когда нетопыри стали спускаться из тьмы и рвать на куски тела павших.