Рука привычно сжимала стальную боевую кирку, левую сторону надёжно прикрывал щит. Склеенный из слоёв, прочный, как фанера советских школьных стульев, да ещё и обитый бронзой. Богато украшенный бронзой шлем, кольчуга двойного плетения из закалённых рифлёных колец и бронзовая маска-личина, продолжающаяся кольчужным полотном до самого живота. Чтобы прикрывать бороду. Потому что борода — это одна из самых важных моих частей тела.

Потому что я дварф.

Местные называют себя «настоящие люди», потому как тут есть ненастоящие и не совсем люди. Но если не мутить себе мозги, я типичный дварф, хоть за бороду и в палату мер и весов.

И, надо сказать, весьма уважаемый дварф. На мне столько редкой бронзы и драгоценного железа, что, если всё это обменять на еду, хватит, чтобы дня три всю крепость кормить.

И оттого вдвойне страннее, что я делаю тут, за стенами.

За стенами, как правило, ходят те, кого не жалко. Например, этот отряд охотников в количестве восьми человек... Тьфу ты, дварфов! Состоял он из двух главных старых охотников, которые уже свыклись с этой ролью, четырёх недавних, которые не свыклись, и двух молодых дварфов, так называемых «попутчиков». Попутчики шли с охотниками до первой цитадели, где были нужны рабочие руки и где эти руки было чем кормить. Перераспределение населения, обмен генами, всё такое.

Отряд, придя в крепость, получил еду, пиво и пополнение. Меня и некоего Торва Белозуба. Белозубу было пятьдесят девять лет, что весьма уважаемо для дварфов. Живут они, то есть мы, дварфы, часто лет до семидесяти, если не помогать с приближением, скажем так, конца. Жизнь тут тяжёлая, медицина хромает, зато еда натуральная. Подозреваю, что это примерно как лет тридцать для людей Средневековья. Потому как в совете старейшин сидит бородачей двенадцать, а туда попадают только после того, как сто лет стукнет.

Насколько местные годы соответствуют нашим? Ну, нутром чую, что очень рядом, потому что они тут месяцы считают, а луны тут нет.

В любом случае, Белозуб был ещё довольно крепок, и первые седые пряди только появились у него в бороде. За свою долгую жизнь он так никогда и не показал себя. То есть его выгнали вообще только за то, что он не достиг высот мастерства в выбранной профессии до того, как состарился. Белозуб был портным, и хорошим портным. Но не мастером. Ещё он был смелым, много времени проводил в тренировочных залах и больше десяти раз ходил за стены. Его все любили, в цитадели у него осталось двенадцать детей, и я даже не знаю сколько внуков. На большом совете своё мнение он оглашал сто девятым, если считать после старейшин, разумеется. Но для того, чтобы занимать место в цитадели, этого оказалось мало.

Это может показаться жестоко. Да, собственно, так оно и есть. Но такова жизнь дварфов. Так что Белозуб отправился в темноту диких пещер вполне ожидаемо, и ему будет трудно винить в этом кого-либо, кроме себя.

В руках он сжимал бронзовую боевую лопату — что-то больше напоминающее двуручную секиру, — а броня его была мастерски сделанной стёганкой из сукна местного нитяного гриба, обшитой кожей гигантского слизня, усиленной бронзовыми и хитиновыми щитками. Шлем набраный из зубов того же слизня. На лучшее он себе не заработал, даже борода прикрыта только кожаной бронёй.

Короче, я-то весьмa уважаемый челове... Тьфу ты, дварф. И оттого вдвойне страннее, что я тут, снаружи. Надо сказать, я сам в этом виноват...

Идущий впереди старый охотник поднял руку и сделал жест: «остановиться и сосредоточиться». Рука была покрашена чем-то слабо фосфоресцирующим, чтобы в темноте было виднее. Мы молча сдвинулись поближе друг к другу, оставляя в кругу волокит. Волокиты нервно рыскали глазами по сторонам, держа тонкие колёса из местной грибной фанеры как щиты. Изредка показывали соседям пошлые знаки руками, и сдавленно хихикали в бороды. И вообще выглядели откровенно счастливыми. Как дети на школьной экскурсии.

Впрочем, это была уже как бы не двадцатая остановка, хотя мы отошли от цитадели от силы километра на три. Увы, ближе нигде нужного места не нашлось.

В отличие от упёртых дварфов, которые слушались каждый раз как в первый, тщательно занимая одно и то же, определённое старшим место в строю, я изрядно заскучал.

Впрочем, наша цель была уже совсем близка. Мы почуяли её сильно раньше, чем увидели.

Воздух в боковом тоннеле изменился. Каменный холод, привычный и сухой, стал влажнее и теплее, словно кто-то дышал в лицо сквозь мокрую ткань. Пошёл тот особый запах, который мы различали безошибочно: сырой камень, ржавчина, подпревшая грибница и слабая, почти сладковатая серная вонь. Не тухлятина. Не гниль. Живое место. У нас в цитадели была пара таких мест.

Проблема в том, что до половины из них вели как бы не ещё более длинные проходы. В основном подземье — это голый камень, а островки жизни в нём словно крохотные оазисы в пустыне. Даже для местной экосистемы маловато голого камня, нужно хоть немного более благоприятные условия. Минералы содержащие серу и железо, вода...

Мы сделали ещё сотню шагов, подойдя поближе к повороту... И, разумеется, шедший впереди старший охотник, Грим, остановился, поднял кулак, и отряд снова послушно замер.

Нашлемные лампы давали мало света, но теперь к их оранжевому отблеску прибавился свет, падающий из-за поворота. Кромешного мрака в местном подземье полно. Но вот в островках жизни его никогда не бывает. Там всегда люминесцентный сумрак — источников света хватает. Мягкий зеленоватый цвет от влажных толстых «матрасов», часто разбросанных по стенам и камням. Это колонии микроорганизмов. Когда совсем голодно, дварфы их собирают и едят. Главное — тщательно отделить из слоёного «пирога» второй, желтоватый слой, высушить и есть получившуюся губчатую дрянь маленькими кусками. Но всё равно опасно и не очень питательно. Есть и всяческие личинки и рачки, которые ими питаются. Эти ютятся чаще на стенах и в укромных закутках, где влажно.

Если свет бежевый, как сейчас, — скорее всего, это вуаль над стоячей водой, собранная из множества бактерий. Как её есть, дварфы тоже придумали, но тут нужны специальные сети, больше похожие на огромные ракетки с плотными кусками ткани.

Янтарный отлив — жди склизких камней, покрытых рыжей коркой или красным налётом, похожим на ржавчину. Эту дрянь жрать пока не научились, но вокруг таких выходов обычно тоже есть своя экосистема. А главное, камни, на которых такое растёт, содержат железо. Дварфы — единственные в подземье, кто может его выплавлять. И даже делать сталь. Полагаю, это и есть тот самый пресловутый адамантит. Или мифрил. На дварфийском она называется просто седой бронзой.

Грим наконец решил, что всё тихо, и махнул рукой, разрешая движение. Мы медленно и тихо, едва слышно позвякивая оружием и доспехами, перестроились обратно в походный порядок.

За поворотом тоннель резко расширялся. Почти сразу в глаза бросилось множество «пеньков». Дварфы ходили сюда за грибниной многие годы. Начали попадаться первые грибы. В основном белые и круглые. Раздувшиеся, похожие на гигантские шампиньоны. Очень ядовитые. Мох, отсвечивающий синим, лежал вокруг них пятнами. Есть его тоже можно, но это требует очень долгой и трудной обработки. В воздухе вокруг метались мелкие насекомые похожие на светлячков — многие были разнообразными светляками. Их можно было есть прямо так, и многие из охотников не упускали случая.

Стараясь не входить в слабо светящийся туман над небольшим озером, мы обошли каверну вдоль берега, ища новую поросль. Вскоре из темноты выступили первые столбы. Сперва один, потом ещё два, потом целая толпа. Они стояли тесно, будто в пещере вырос лес забытых колонн. Не древесных, конечно. Ни один человек не спутал бы их с деревом. Скорее с костью, поросшей старой шкурой, или с вытянутым гнилым куском мяса, который вдруг окаменел. Никаких ветвей и прочего — реально столб.

Прототакситы поднимались на высоту в три, в четыре, а местами и в шесть ростов дварфа. Эта дрянь медленно растёт, скорее всего, им было лет сорок, не меньше. Поэтому и приходилось при каждом удобном случае пополнять запасы: защищённые рощи в цитадели не справлялись с покрытием всех нужд. У основания прототакситы были толсты, бугристы, опоясанные вздутиями и складками, словно у них когда-то была мягкая плоть, но потом она затвердела. Поверхность их состояла из волокон, жёстких, как старый канат, и налёта, напоминавшего сухую шкуру гриба. Здесь и там в толще коры проступали бледные жилы, а из трещин свисала белёсая бахрома.

Между столбами ветвились по полу пещеры канаты корней или грибных жил. На один я поставил сапог по своей, ещё человеческой привычке. Как будто на гнилую колбасу наступил — скользко и мягко.

Грим медленно выдохнул.

— Хорошая роща, — шепнул он одобрительно волокитам. — Жирная.

Дварфы посмотрели, и согласились, выразив это короткими жестами.

Старший над волокитами, кряжистый дварф по имени Уль, одоспешенный не хуже меня, опустился на одно колено и коснулся пола рукавицей. Камень здесь был не голый. Его покрывал сероватый войлок из грибной пыли и корки. Местами белый, как плесень на сыре, местами охристый, будто кто-то разлил по камню разбавленную ржавчину. Уль потёр между пальцами налёт, поднёс к носу, кивнул и, не оглядываясь, сказал:

— Свежо. Водой тянет. Значит, сердцевина не сухая. Точно сделаем два волока только на матки, и ещё нормально для ферм останется. Если повезёт, хапнем шпата и дранки на две недели работы...

Дварфы пускали в дело практически всё, даже камень. А уж из этих странных образований они использовали каждый кусочек.

— Может, тогда три волока? — буркнул сзади молодой волокита Хедди, попавший на вылазку именно как самый молодой и бесполезный. Если выживет и не пострадает, станет мужчиной и сможет говорить на совете. Сколько там в цитадели дварфов? Две тысячи с чем-то. Разумеется, по сути это означало, что до него очередь не дойдёт никогда.

— Будешь болтать, — ровно ответил Уль, — пойдёшь впереди камнем по стенам стучать.

Эту часть я помню по вылазке из позаимствованной памяти тела. Молодых полагалось слегка напугать, чтобы не начали геройствовать. Тут ситуация сложная: в идеале всё пройдёт хорошо и спокойно. Не в идеале погибнут если не все, то многие, и, что хуже, задача не будет выполнена. Очень редко бывает что-то посередине. Поэтому Уль предпочитал сделать всё быстро и вернуться хоть с хорошей добычей, но не замахиваться уж прямо на огромную.

Что делало ему честь, обычно дварфы входили в раж и не могли остановиться. Ведь всегда хочется же еще немного больше. За это его выдающееся свойство, знать меру, Ульф и страдал. В смысле, был одарен честью выводить волокит в вылазки. Надо же над молодняком старшего поставить, а Ульф шестой десяток разменял.

Отряд волокит стал раскладываться без лишней суеты. Двое сняли с вьючника специальные крюки и клещи с раздвоенными концами-клыками. Трое вынули из кожаных чехлов короткие тяжёлые пилы, зубья которых были сделаны не из металла, а из вставленных в бронзу острых минерализованных пластин. Ещё двое раскрыли длинные плоские корзины с мокрым мхом, в котором дымились угольки. Не огонь. Тление. Сладковатый дым от особого плесневого трута отпугивал часть мелкой дряни и, по словам стариков, не нравился прыгункам.

Пока волокиты готовились, мы, повинуясь резким командным жестам Грима, углубились в «лес». Надо было зачистить территорию. К счастью, тут можно было полагаться не только на слух: видно было шагов на двадцать, не меньше. Конечно, всего этого света было маловато — неровный и коварный пол прятался в глубоких тенях. Для того чтобы видеть прямо перед собой, у каждого из дварфов на голове был укреплён крохотный фонарь с горящей внутри желеобразной субстанцией. Хитроумные шторки выпускали свет лучем только прямо вперёд и немного вниз, так что со стороны лучик был почти незаметен. Будь я всё ещё человеком, мне бы этого света не хватило даже чтобы дорогу до родного холодильника найти. Но для дварфских глаз его вполне хватало. По крайней мере, куда ногу поставить, было видно без всякого дополнительного источника. Так что сейчас я чувствовал себя уверенно.

Примерно в этот момент я в очередной раз отпил пиво из своей громадной, не меньше чем трёхлитровой, кружки и понял, что всё это вот, которое вокруг, прекрасно. Липкий, воняющий разложением мох, гадостно-блеклые насекомые, жутковатый хлюпающий звук от падающих с гигантских полуживых слизней, величиной с детскую ладошку, — всё это вдруг стало приятным, интересным, заиграло яркими, не побоюсь сказать, весёлыми красками.

Я думаю, что дварфское пиво для неподготовленного человека, скорее всего, смертельно. Мы заходили всё дальше в «лес». Жизни стало больше, как и света. Под ногами появились светящиеся волосатые черви размером с карандаш. Очень ядовитые. И очень красивые.

Охотники по-прежнему вслух молчали, света уже было достаточно, чтобы можно было видеть жесты, и, надо сказать, жестовый язык у дварфов довольно развит. Болтали почти все, не покладая рук. Видимо, нервы и опьянение. Белозуб скалился и травил байки, умудряясь при этом не выпускать из рук свою здоровенную боевую лопату. Я смотрел на его истории вполглаза, держа наготове щит и боевую кирку.

У каждого волокиты, кроме инструмента, тоже был при себе широкий нож и что-то потяжелее. За грибниной не ходят без оружия. Грим кивнул Улю, убедившись что поблизости нет ничего опасного.

Уль первым выбрал столб у края рощи. Толстый, зрелый, с тёмной бурой корой и тремя белыми наплывами на боку. Обошёл его кругом, прислушался, постучал костяшками рукояти. Звук шёл глухой, плотный. Явно с мягкой сердцевиной. Живой. Вкусный.

Уль кивнул и показал жестом:

— Этот.

Работа началась почти торжественно. Впрочем, у дварфов почти всегда так. Любят они начинать новую работу. А вот когда она кончается, им, похоже, даже немного грустно.

Сначала двое сборщиков осторожно счистили со ствола верхний сухой налёт, как снимают с хлеба пригоревшую корку. Под ним проступила тёмная волокнистая поверхность, полосатая, с тонкими белыми нитями. Затем Уль сделал пилой первый круговой надрез, медленно, с усилием, но без резких движений. Пила вошла неохотно. Столб как-то влажно скрипнул, и этот звук был неприятный. Не жалобный. Просто чужой. Будто где-то внутри лопнула тугая жила. Что хуже, довольно громко.

Хедди ожидаемо вздрогнул.

— Не оборачиваемся, смотрим за тенями, — бросил нам Грим вслух. — Когда хорошая грибнина режется, она всегда ругается.

Я некоторое время пялился в белёсую взвесь впереди, но не удержался и бросил ещё один взгляд назад.

Второй надрез пошёл выше. Между ними должны были потом вогнать клинья, отделить пласт коры, осторожно принять медленно валящийся под своей тяжестью столб. Потом отрезать волокнистую массу из среднего слоя. Сердцевину старались не вскрывать слишком широко: запах свежей внутренности разносится далеко, а на этот запах приходит всякое.

Пока шла резка, мы, которые были лучше вооружены, встали по дуге. Грим на каменной глыбе, второй опытный охотник рядом, ещё пара чуть в глубине рощи, там, где столбы стояли особенно густо и тени между ними казались живыми из-за наших фонарей.

Тишина вокруг была странная. Не мёртвая. Наоборот. Живая и занятая своими делами. Где-то капала вода. Где-то скреблось мелкое. С высоких сводов сыпалась редкая мучнистая пыль. Иногда один из столбов тихо потрескивал, словно внутри него кто-то шевелился. Впрочем, скорее всего, так и было.

Следующие пару минут я напряжённо всматривался в темноту, прислушивался и очень старался не шуметь. Получалось лучше многих. Охотники потихоньку, по очереди, прихлёбывали из своих носимых кружек, выдавая волнение. Шум за нашими спинами всё нарастал.

Белозуб нашёл дикий шляпогриб — мягко сияющий ровным светом куст со свисающей с него склизкой бахромой. Примерно в половину роста дварфа, похожий на земные лисички грибы. Он кивнул мне на него. Мой рот наполнился слюной.

Вкусная штука, но в шагах тридцати от нас, а выходить из строя нельзя. Я отхлебнул из кружки. В голове прояснилось. Вдохнул чудесный аромат грибного леса. Нежные и мягкие даже на вид, приятного белёсого цвета личинки сновали под ногами. Привлеченные светом, вокруг кружились светящиеся оттенками синего и зеленого насекомые. А уже за ними из темноты бесшумно появились покрытые едва заметно светящимися узорами бабочки. И стали ловко ловить на лету и пожирать одурманенных нашим воскурением мелочевок. Эти хищные бабочки больно кусались, и на вид бы могли сойти за вашу моль, если бы не размеры. Мне кажется, такая бабочка не поместилась бы на тетрадный листок.

И именно в этот момент первая тварь кинулась на нас.